Anton Shekhovtsov's blog

Vladimir Zhirinovsky and the LDPR

2011-10-03T05:27:00.000-07:00

A new short article for the special issue Russian Analytical Digest that considers Russian political parties ahead of December’s parliamentary elections -

Anton Shekhovtsov, Andreas Umland, “Vladimir Zhirinovsky and the LDPR”, Russian Analytical Digest, No. 102 (September 2011), pp. 14-16.

The article is available for download here.

CfP: Fascism: Journal of Comparative Fascist Studies

2011-07-22T04:19:00.000-07:00

CALL FOR PAPERS

Fascism. Journal of Comparative Fascist Studies seeks articles by both seasoned researchers and postgraduates exploring the phenomenon of fascism in a comparative context and focusing, but not limiting, on topics such as:

- the uniqueness and generic aspects of fascism
- patterns in the causal aspects/genesis of various fascisms in political, economic, social, historical, and psychological factors
- their expression in art, culture, ritual and propaganda
- elements of continuity between interwar and postwar fascisms
- fascisms in relation to national and cultural crisis, revolution, modernity/modernism, political religion, totalitarianism, capitalism, communism, extremism, charismatic dictatorship, patriarchy, terrorism, fundamentalism
- other phenomena related to the rise of political and social extremism

SUBMISSION DEADLINE for the first issue in April 2012 is November 1st, 2011.

SUBMISSION INSTRUCTIONS can be found in the ‘Instructions for Authors’ at the Fascism website (www.brill.nl/fascism). Each article should be submitted online, is written in English, consists of a maximum of 8500 words and includes an abstract and keywords.

If you have any questions please contact the managing editor at fascismjournal@niod.knaw.nl

Ukraine: Early Autumn School for International Students

2011-05-31T05:42:00.000-07:00

Early Autumn School for International Students

"Ukraine Today: Social, Political and Cultural Change before and after the Orange revolution"

18 September - 2 October 2011 (Sunday arrival / Sunday departure)
National University of "Kyiv-Mohyla Academy", Ukraine

Websites:
http://dfc.ukma.kiev.ua/index.php?page=162
http://www.facebook.com/event.php?eid=138303719571052

Summer School Director:
Larysa Chovnyuk, M. A., Head of the Department for Foreign Cooperation, National University of "Kyiv-Mohyla Academy" (NaUKMA)
http://dfc.ukma.kiev.ua/index.php?page=6

Academic Advisor:
Andreas Umland, Dr. phil., Ph. D., DAAD Senior Lecturer in Political Science, National University of “Kyiv-Mohyla Academy” (NaUKMA)
http://ku-eichstaett.academia.edu/AndreasUmland/

Application deadline:
1 June 2011

COURSE DESCRIPTION

Prerequisites
A strong interest in contemporary Ukrainian affairs. Good English language knowledge.

Course Organization
The course is oriented towards advanced under-graduate students (2nd year and above), although graduate, post-graduate, and doctoral-level students are also encouraged to apply. The course focuses on political and social issues, and is particularly suitable for students in the social sciences, humanities, and law, but open to all faculties. After completion of the course, students will be issued NaUKMA transcripts. The course combines in-class sessions (lectures and seminars, interactive presentations with discussion highly encouraged), guest visits, joint discussions with local NaUKMA students, and tours to interesting sites in and around Kyiv.

Course Aims and Contents
The objective of this English-language (late) summer school is to introduce students to the transformations that took place in Ukraine before and after the 2004 Orange Revolution from various perspectives: political, economic, social, and cultural. Additionally the course provides participants with a general idea of "post-Soviet society," its main features and development dynamics, thus establishing a framework for understanding other societies of this type.
The teaching will involve English-speaking political scientists, historians, economists, culturologists, and sociologists, mainly from the staff of the Mohyla Academy. The course will include lectures and workshops, in one way or another, related to the following topics:
- Ukraine between Democracy and Authoritarianism
- Ukraine's Path to and after the Orange Revolution
- Ukraine and Its Relationship to the European Union
- Ukraine and Its Relationship to Russia
- Ukraine's Transformation in Comparative Perspective
- Ukraine's Economy Before and After the World Financial Crisis
- Ukraine's Coming to Term with Its Past
- Ukraine's Post-Soviet Cultural Life
- Ukraine's Social Change and Modernization Since 1991
- Ukraine and the Question of Gender Equality
- Ukraine and the Challenge of Ecological Change
- Ukraine After Chernobyl
and, possibly, other similar topics.

In case of full attendance of these lectures/seminars and satisfactory presentations, students may obtain 2.5 ECTS points.

Students will attend ca. 3 classes per work day, and have organized trips within and outside Kyiv during the weekend. They will meet lecturers from the Mohyla Academy, and be assigned one of our Department for Foreign Cooperation collaborators as permanent supervisor. The Department for Foreign Cooperation will take responsibility for the two weeks' organization.

Two classes of survival Ukrainian are included into the program and in the below program fee.

Hours
60 in-class hours (lectures, presentations, discussions) plus 30 hours for course visits, meetings, group projects, project presentations etc.

Facultative Ukrainian-Language Course Work
Additionally, in parallel to the program, the students will be offered the opportunity to take a non-obligatory intensive course of Ukrainian, 1,5 ECTS each, one-two "pairs" per work day each, i.e. 14 x 2 = 28 hours. One course will be offered for those with no previous knowledge of a Slavic language, and one course for those with previous knowledge of a Slavic language (Polish, Slovak, Bulgarian, Serbian, Russian...). Additional fees for these language courses will be charged (170-245 Euro depending on the number of the students registered). Language classes will not overlap with the program classes.

Course Instructor(s)
As the school is designed as a mixture of different types of activities there will be two course supervisors who will ensure academic integrity and will take care of course logistics. External speakers, invited faculty experts etc. will be involved in course teaching as appropriate. For details please refer to the preliminary program to be published in due time.

Place:
National University of “Kyiv-Mohyla Academy”
Department for Foreign Cooperation
2 Skovorody vul. 04655 Kyiv
Ukraine
www.dfc.ukma.kiev.ua

COURSE FEES

The basic fee for the course is 462 Euro (please, note that a wrong earlier announcement stated 462 USD which was a type error).
This basic fee of 462 Euro includes tuition and selected cultural events only.
There may be additional, facultative cultural events suggested by the school to the students. Attendance of these non-obligatory events will be for moderate, separate fees.
Please, note that courses of Ukrainian language, international airfare, transfers, medical insurance, accommodation, meals, public transportation and other private expenditures are not covered by the basic fee.

SCHOLARSHIPS

German students may want to check the DAAD (German Academic Exchange Service) specialized stipend programme for the summer school attendance (1237 Euro per student) : http://www.daad.de/ausland/foerderungsmoeglichkeiten/ausschreibungen/16449.de.html
Please, note that you have to apply separately to the DAAD for this scholarship, before 1 June 2011. Note also that the DAAD has, unfortunately, only a limited amount of scholarships available for German students. Students who are able to cover their expenses and fees with other than DAAD funding or by themselves should indicate so in their application/s to the school, and DAAD.

GENERAL LOGISTICS

Arrival in Kyiv
Students are expected to arrive in Kyiv on Sunday, September 18. Pick-up service from Kyiv-Boryspil International Airport can be arranged by the school organizers upon request by the school organizers for additional payment.

Departure is Sunday, October 2. Transportation to the airport can be arranged upon request by the school organizers for additional payment.

Place
The National University of “Kyiv – Mohyla Academy” (NaUKMA) is located in the historic Podil neighbourhood of Kyiv. The campus is located on 3 city blocks stretching from Kontraktova Square to the Dnipro River.

The campus of NaUKMA is composed of a number of buildings, but most of the in-class sessions of the course will be held in the Department for Foreign Cooperation (Voloska vul. 8/5, Building 5, Auditorium 5-313). This location is a walking distance from all student apartments.

Please visit www.ukma.kiev.ua for more information about the University.

Accommodation
Three types of accommodation will be suggested to the summer school students by the school organizers.
• NaUKMA student hostel. The hostel is the least costly option, offers basic accommodation, and is located on Kharkivska street, on Kyiv's left bank. It takes about 35 minutes by public transport to get to NaUKMA from the hostel. The hostel is divided into accommodation units with 7 simple rooms, mostly double, in each unit. The rooms of one unit share a common kitchen and 2 bathrooms. Dorm rooms are furnished with a desk, chairs, and beds. Linens are provided. The dormitory offers laundry facilities as well. Summer school students can request single or double (a room shared with another school student) accommodation. Single accommodation – 500 UAH for entire school duration (2 weeks); double accommodation – 250 UAH for entire school duration (2 weeks);
• NaUKMA guest house. The official guest house is located inside the university campus, in the historical Podil region. NaUKMA Department for Foreign Cooperation can be reached in 2-3 minutes. The guest house has single or double rooms, every room has a bathroom attached (but there is no kitchen). Linens are provided. Summer school students can request single or double (shared with another school student) accommodation. Single accommodation – 500 UAH per day; double accommodation (one room shared by two students) – 250 UAH per day.
• Private apartment. Apartments are usually located in walking (up to 15 minutes) distance from the University and from each other. The apartments have typically 2 bedrooms, a kitchen, a bathroom and a toilet. All apartments are furnished, and include kitchen supplies, towels, utilities, and a local telephone (outgoing international calls not allowed). It is recommended for two school participant to share one apartment. Apartments may cost (if to be shared by two participants!) – around 250-300 UAH per night per person, depending on the quality of the apartment.
• If preferred, you can also arrange accommodation in Kyiv by yourself. We would recommend to rent either in the Podil district or close to it, in order to avoid using public transportation during rush hours.

Some of the above rents in UAH proceed from the UAH/USD/EUR exchange rate as of 25 March 2011, and may change in the case of currency rate developments, until September 2011.

Meals
Students are be responsible for their own meals.
They will be able to use the NaUKMA students canteen (25-30 UAH for lunch), the nearest Trapezna Cafeteria, located in one of the University’s buildings (up to 50 UAH for lunches) and many other options available in the University neighborhood.
A list of restaurants/cafes in Kyiv can be found on http://www.restaurant.ua/kiev/restoran/

Miscellaneous:
Applicants are asked to inform themselves extensively about living and travelling for foreigners in Ukraine. We would like to especially alert you to the danger of petty crime in Kyiv's public transportation, the presence of HIV/AIDS in Ukraine, and the necessity to boil water that you want to use for drinking or preparing meals. Yet, there are many other things to observe. You can find in the relevant information in the major travel guides, or/and at your Kyiv embassy's website.

APPLICATION PROCEDURE

Those interested in participation should submit a competed application form (http://dfc.ukma.kiev.ua/doc2/application_indian_summer_course_NaUKMA_2011.doc ) and other required documents (listed in the application form) by 1 June 2011 to the following e-mail address: larch@ukma.kiev.ua. Students will be notified of participant selection results by 10 June, and should confirm their participation by 18 June 2011. Course fee payments are due by 19 August 2011 (payment details will be provided upon receipt of confirmation of participation in the course).

Please, note that those interested in the DAAD stipend (http://www.daad.de/ausland/foerderungsmoeglichkeiten/ausschreibungen/16449.de.html ) should apply for it separately directly to the DAAD.

All questions about the course and the application procedure should be addressed to: Larysa Chovnyuk, larch@ukma.kiev.ua, tel. +38 044 425 77 70.

CONTACT

Head of the Department for Foreign Cooperation
Larysa Chovnyuk
National University of "Kyiv-Mohyla Academy"
Department for Foreign Cooperation,
2 Skovorody vul., Kyiv 04070, Ukraine
larch@ukma.kiev.ua
Tel: + 38 044 425 77 70
Fax: +38 044 425 50 16
http://dfc.ukma.kiev.ua/index.php?page=162
------------------------------------------

Facebook: http://www.facebook.com/event.php?eid=138303719571052

NOTE: Announcing your interest in this summer school at the Facebook site is insufficient. You have to submit the above application to NaUKMA, and, perhaps, also apply for a DAAD stipend. See the above DAAD website for details.

Ukrainians, Jews and the Holocaust

2011-05-20T04:31:00.000-07:00

The newly published issue of Nationalities Papers: The Journal of Nationalism and Ethnicity (Vol. 39, No. 3, 2011) features a Special Section: Ukrainians, Jews and the Holocaust. Three brilliant articles by leading scholars in the field -

Marco Carynnyk, "Foes of our rebirth: Ukrainian nationalist discussions about Jews, 1929-1947"

The Organization of Ukrainian Nationalists, or OUN, came into being in 1929 as an “integral nationalist” movement that set itself the goal of driving Polish landowners and officials out of eastern Galicia and Volhynia, joining hands with Ukrainians in other countries, and establishing an independent state. The OUN defined Jews, along with Russians and Poles, as aliens and enemies. There was no need, wrote an OUN ideologist in 1929, to list all the injuries that Jews caused Ukrainians. “In addition to a number of external enemies Ukraine also has an internal enemy … Jewry and its negative consequences for our liberation http://www.blogger.com/img/blank.gifcause can be liquidated only by an organized collective effort”. The article examines archival documents, publications by OUN members, and recent scholarly literature to trace the evolution of OUN thinking about Jews from 1929 through the war years, when the German occupation of Ukraine gave the OUN an opportunity to stage pogroms and persecute Jews, and the prime minister of the state that the OUN proclaimed wrote that he supported “the destruction of the Jews and the expedience of bringing German methods of exterminating Jewry to Ukraine”.

John-Paul Himka, "Debates in Ukraine over nationalist involvement in the Holocaust, 2004-2008"

The article concerns debate about the memory of the Holocaust in Ukraine. It covers the period 2004-2008.

Aleksandr Burakovskiy, "Holocaust remembrance in Ukraine: memorialization of the Jewish tragedy at Babi Yar"

At the core of the debate in Ukraine about Babi Yar lies the Holocaust. Between 1941 and 1943 1.5 million Jews perished in Ukraine, yet a full understanding of that tragedy has been suppressed consistently by ideologies and interpretations of history that minimize or ignore this tragedy. For Soviet ideologues, admitting to the existence of the Holocaust would have been against the tenet of a “Soviet people” and the aggressive strategy of eliminating national and religious identities. A similar logic of oneness is being applied now in the ideological formation of an independent Ukraine. However, rather than one Soviet people, now there is one Ukrainian people under which numerous historical tragedies are being subsumed, and the unique national tragedies of other peoples on the territory of Ukraine, such as the massive destruction of Jews, is again being suppressed. According to this political idea assiduously advocated most recently during the Yushchenko presidency, the twentieth century in Ukraine was a battle for liberation. Within this new, exclusive history, the Holocaust, again, has found no real place. The author reviews the complicated history regarding the memorialization of the Jewish tragedy in Babi Yar through three broad chronological periods: 1943-1960, 1961-1991, and 1992-2009.

CfP: Patterns of Prejudice - Special Double Issue on Music and the Other

2011-05-04T11:43:00.000-07:00

A special double issue of Patterns of Prejudice on music and the Other

I will guest edit a special double issue of the journal Patterns of Prejudice on the role of music in the demonization of the Other, to be published at the beginning of 2013.

Since the end of the nineteenth century, music has played an increasingly prominent role in constructing national identities and promoting various types of nationalist projects. Some of these projects turned to (largely re-invented) musical folk traditions as evidence of the rootedness and longevity of their nations. Later, music was often employed to show the grandeur of nation-states and empires. With the rise of illiberal nationalisms, many composers and performers contributed to the formation of ‘closed’, exclusivist concepts of national identity.

However, no matter how deeply involved particular composers or musicians might be in promoting illiberal social, cultural or political projects, music cannot, as such, be regarded as nationalist, racist or xenophobic. The racist or nationalist associations of a piece of music might arise from the lyrics that accompany it, but often are constructed from without, from the larger social, historical, political or cultural context. For example, the reasons why ‘Giovinezza’ is banned in Italy or Richard Wagner’s Der Ring des Nibelungen is rarely heard in Israel do not have much to do with the music itself, but rather with the memories these works evoke, the historical or cultural baggage they bring with them. The majority of punk fans don’t listen to the songs of Skrewdriver or Macht und Ehre, not because they are ‘bad’ punk rock but because the band members are racist.

This special issue will feature original research articles focusing on historical and contemporary instances of intersection of music and nationalism. We are particularly interested in contributions that address the following issues:

* musical works as lieux de memoires
* appropriation of folk music in nationalist narratives
* music and racial or ethnic conflict
* the role of music in the demonization or stigmatization of ethnic, racial or national communities
* xenophobic tendencies in contemporary musical genres such as Punk, Industrial, Hip-Hop, Neo-Folk, Dark Ambient, Black Metal and others
* the use of music by historical and contemporary far right movements, organizations and parties

Proposals for articles (500 words) addressing these and related issues should be submitted by e-mail before 15 June 2011. All final contributions must be the original work of the author/s; they will be subject to peer review and the editors’ decisions will be final. Please send proposals to Anton Shekhovtsov (anton.shekhovtsov@gmail.com) and Barbara Rosenbaum (b.rosenbaum@dsl.pipex.com).

Searchlight: Nazis hope to register a party

2011-04-27T09:28:00.000-07:00

Searchlight's May 2011 edition features my short article:

"Nazis hope to register a party", Searchlight (May 2011), p. 26.

My previous contributions to Searchlight:

- "Extreme-right party makes major election gains", Searchlight (December 2010), p. 25.
- "New leader calls for nationalist rejuvenation", Searchlight (February 2011), pp. 26-27.

CfP: Populist Racism in Britain and Europe since 1945

2011-04-19T04:06:00.000-07:00

Populist Racism in Britain and Europe since 1945

An International Conference
Thursday, 22 Sept. and Friday 23 Sept. 2011, Park Campus, University of Northampton

The Radicalism and New Media research group at the University of Northampton will host a two-day international conference called "Populist Racism in Britain and Europe since 1945". Following an established tradition, this conference will bring together scholars, practitioners and third sector professionals, engaged in ground-breaking research on the causes, nature and effect of populist racism, or who are seeking to provide a practical response to a vast array of concerns associated with its impact. With the rapid rise of populist racism penetrating the political, social, and cultural spheres, as well as the mass media, a burst of studies on this cannot have come at a more apposite time. However, the scholarly works in general – to practitioners’ and officials’ disappointment – often fall behind the developmental trajectories of populist racism, sometimes due to the lag-time between writing and actual print publication of innovative research. The agenda behind the International Conference "Populist Racism in Britain and Europe since 1945" is exactly to reduce the lag time between undertaking research and disseminating important findings, so these have a timely impact on practice. At the same time scholars of populist racism will have an opportunity to engage in a much needed, dynamic dialogue with practitioners, which will allow academics align their research priorities. The conference will therefore provide a combination of theoretical and empirical studies on populist racism by established and young scholars, as well as papers and reports from practitioners and civil servants.

Day 1: Populist Racism across Europe
Day 1 will be country- and region-oriented, and feature four panels.
Panel 1 – Western Europe
Panel 2 – Northern Europe
Panel 3 – Central and Eastern Europe
Panel 4 – Southern Europe

Day 2: Populist Racism in Britain
Day 2 of the conference will focus on populist racism in Britain and will be case-oriented.
Themes:
– Comparative and/or historical analysis of British racist populism
– Prejudice against Travellers, immigrants and asylum-seekers
– The ever-changing face of anti-Semitism
– Religion is the new colour? The rise of Islamophobia
– Racism in the mass media, and cultural production
– Populist racism and crime
– English Defence League: from anti-extremist protests to a racist street army
– British National Party: ‘common sense’, ‘racial realism’, or plain racism?
– ‘Traditional’ vs. ‘non-traditional’ immigrants: tensions among minority groups

Keynote addresses: Dr Hans-Georg Betz and others to be confirmed.

Conference cost is £65 for 1 day, £120 for both, including conference dinner in town on 22 September.

To participate, please submit an abstract of no more than 200 words by 30 June 2011 to conference organisers:

Dr Mathew Feldman, matthew.feldman@northampton.ac.uk
Dr Paul Jackson, paul.jackson@northampton.ac.uk
Dr Anton Shekhovtsov, anton.shekhovtsov@northampton.ac.uk

International Scholars Issue Open Letter

2011-04-16T09:02:00.000-07:00

International Scholars Issue Open Letter on the Ukrainian Canadian Civil Liberties Association (UCCLA), the Ukrainian Canadian Congress (UCC) and the Canadian Museum for Human Rights

The following historic letter, signed by over 100 scholars from around the world, many of them leaders in their fields, is being circulated across Europe and through international scholarly associations and listservs. It will no doubt include many more scholars and their names will be added as they are submitted.

Tuesday, April 12, 2011

The Ukrainian Canadian Civil Liberties Association and the Ukrainian Canadian Congress have been campaigning against the plans of the Canadian Museum for Human Rights in Winnipeg to mount a permanent Holocaust gallery. The UCCLA has mailed out a postcard across Canada that reproduces the cover of an edition of George Orwell’s Animal Farm and implies that supporters of a Holocaust gallery are pigs. For its part, the UCC, which, in contrast to the UCCLA, is an elected body that represents major Ukrainian Canadian organizations, has complained that the planned Holocaust exhibit is “unacceptable” and has asked the Museum to provide the Holodomor, or Ukrainian famine of 1932-33, “no less coverage… than the Holocaust.”

We, the signatories to this letter, have all studied various aspects of genocide, fascism, antisemitism, Stalinism, war criminality, the Holodomor, and the Holocaust. We unequivocally recognize that the violence and oppression that Ukraine has experienced during its multi-totalitarian past ought to be remembered and commemorated in a Canadian museum devoted to the history and abuse of human rights. What we object to is the dishonest manner in which the UCCLA and UCC have distorted historical accounts of the Holodomor while at the same time refusing to acknowledge the Ukrainian nationalist movement’s role in the Holocaust.

The Ukrainian famine, which constitutes one of Stalin’s great crimes and one of Europe’s most devastating tragedies, deserves a place in any venue dedicated to commemorating and understanding the violation of human rights. Yet the way the UCC treats the Holodomor is problematic. All demographic studies place the number of famine deaths in Soviet Ukraine in the range of 2.6 to 3.9 million. This is, in itself, a grievous toll. Nonetheless, the UCC has, at times, inflated the number of victims to seven or even ten million. The implication is obvious: seven or ten million is more than six million; the Holodomor deserves more attention than the Holocaust. Such a manipulative attempt to exploit human suffering is reprehensible and should not be acceptable to the Canadian public.

We are also troubled by the attitude of the UCCLA and UCC toward the OUN, the UPA, and the 14th Grenadier Division of the Waffen SS ‘Galicia’ (1st Ukrainian). OUN stands for the Organization of Ukrainian Nationalists. UPA is the Ukrainian abbreviation for the Ukrainian Insurgent Army, the armed branch of the OUN. The Galicia Division, a military unit that was primarily involved in counterinsurgency activities, was established by the Germans in 1943. Tens of thousands of Ukrainians who belonged to these formations perished while resisting the ruthless imposition of Soviet power at the end of the war. Today many Ukrainians revere the members of these organizations as the champions of an oppressed people. In February 2010, the UCC called on the Canadian government “to make changes to Canada’s War Veterans Allowance Act by expanding eligibility to include designated resistance groups such as OUN-UPA.” Last Remembrance Day, the UCC asked Ukrainian Canadians to honour veterans who belonged to OUN, UPA, and the Galicia Division.

In their calls to honour the members of these organizations as veterans, what the UCCLA and the UCC do not fully acknowledge is that all three groups have been implicated in violence against civilians on a massive scale. Significant historical research indicates the political responsibility of the OUN in anti-Jewish violence in the summer of 1941. Emerging research also demonstrates that many former policemen who aided the Nazis in genocidal operations subsequently joined the UPA, created in early 1943. Moreover, the UPA murdered tens of thousands of civilian Poles in the western province of Volhynia to undercut the ability of postwar Poland to make claims on the area. The Galicia Division was also involved in anti-civilian military actions, although mainly outside of Ukraine.

By pointing out the historical record of the OUN, UPA, and the Galicia Division, we do not mean to suggest some sort of collective responsibility for genocide on the part of all the men and women who served in them, and certainly not on the part of all Ukrainians. Nevertheless, in an age when the mass murder of civilians is regarded as a crime against humanity, the mixed record of these organizations has to be openly debated, particularly when the significance of the Holocaust is being questioned in a public campaign pertaining to a fair representation of the history of human rights.

We therefore assert that since the UCCLA and UCC have not understood that confronting the historical record openly and honestly is preferable to manipulative falsehood, have engaged in a competition of suffering, and have failed to acknowledge both the vices and the virtues of the nationalist movement, they ought to stay out of a debate about the Canadian Museum of Human Rights.

Signatories:

Tarik Cyril Amar, Assistant Professor of History, Columbia University

Christine Achinger, Assistant Professor of German Studies, University of Warwick

Alexander Babyonyshev, Davis Center, Harvard University

Alejandro Baer, Associate Professor of Sociology, University of Bayreuth & Department of Social Anthropology, Universidad Complutense Madrid

Karyn Ball, Professor, Department of English and Film Studies, University of Alberta

Omer Bartov, John P. Birkelund Distinguished Professor of European History and Professor of History and Professor of German Studies, Brown University

Yehuda Bauer, Professor of Holocaust Studies, Hebrew University

Delphine Bechtel, Associate Professor for Central European Studies, University Paris IV Sorbonne

Elissa Bemporad, Jerry and William Ungar Assistant Professor, Department of History, Queens College, City University of New York

Paul Bogdanor, Independent Scholar, London

Richard Breitman, Professor of History, American University

Christopher Browning, Frank Porter Graham Professor of History, University of North Carolina at Chapel Hill

Aleksandr Burakovskiy, Independent Scholar, Clifton, NJ

Marco Carynnyk, Writer and Independent Scholar, Toronto

David Cesarani, Research Professor in History, Royal Holloway, University of London

Catherine Chatterley, Founding Director, Canadian Institute for the Study of Antisemitism (CISA); SSHRC Postdoctoral Fellow, Department of History, University of Manitoba

Paul A. Chilton, Professor Emeritus, Lancaster University

Brian K. Daley, Ph.D. Candidate, University of Alberta

Johan Dietsch, Post-doctoral Fellow, Department of Languages and Literature, University of Lund

Karin Doerr, Professor, Classics, Modern Languages and Linguistics, Concordia U

Roman Dubasevych, Ph. D. Candidate, Ernst-Moritz-Arndt-Universität Greifswald

Eirik Eiglad, Editor, New Compass Press, Norway

Gary Evans, Adjunct Professor, Department of Communication, University of Ottawa

Richard J. Evans, Regius Professor of History and President of Wolfson College, University of Cambridge

Robert Fine, Professor, Department of Sociology, University of Warwick

David Fraser, Professor of Law and Social Theory, University of Nottingham

Christian Ganzer, Deutsche Akademische Austauch Dienst Lecturer, National Pedagogical Drahomanov University, Kyiv

Norman J.W. Goda, Braman Professor of Holocaust Studies, University of Florida

Frank Golczewski, Professor, Historisches Seminar der Universität Hamburg

Nora Gold, Associate Scholar, Centre for Women’s Studies in Education, Ontario Institute of Studies in Education and University of Toronto

Chad Alan Goldberg, Associate Professor and Director of Graduate Studies, Department of Sociology, University of Wisconsin

Brian Goldfarb, Principal Lecturer in Sociology, De Montfort University

Daniel Jonah Goldhagen, Independent Scholar, Boston

Alain Goldschlager, Professor of French Literature, University of Western Ontario; Chairman, National Task Force on Holocaust Education, Remembrance and Research

Andrew Gow, Professor, Department of History and Classics, University of Alberta

Lisa Grekul, Associate Professor, Department of Critical Studies, University of British Columbia

Atina Grossmann, Professor of History, Cooper Union College, NY

Bella Gutterman, Director of the International Institute for Holocaust Research, Yad Vashem

Bernard Harrison, E.E. Ericksen Professor of Philosophy, University of Utah

Steven Haberman, Director and Deputy Dean, Professor of Actuarial Science, Cass Business School, City University, London

Guido Hausmann, Imre Kertesz Kolleg, Jena

Jeffrey Herf, Professor of Modern European History, Department of History, University of Maryland

John-Paul Himka, Professor, Department of History and Classics, University of Alberta

David Hirsh, Goldsmiths College, University of London

Sara R. Horowitz, Professor, Humanities, York University

Pavel Ilyin, Geography Consultant, United States Holocaust Memorial Museum, Washington, DC

Marion Kaplan, Skirball Professor of Modern Jewish History, NYU

Dovid Katz, Editor, Defendinghistory.com, Chief Analyst, Litvak Studies Institute, Professor emeritus, Vilnius University

Steven T. Katz, Professor & Director of the Elie Wiesel Centre for Judaic Studies, Boston University

Sir Ian Kershaw, Professor of Modern History, University of Sheffield

C. Richard King, Professor of Comparative Ethnic Studies, Washington State University at Pullman

Myrna Kostash, Writer, Edmonton

Matthew Kramer, Professor of Legal and Political Philosphy, University of Cambridge

Frederick Krantz, Professor, Liberal Arts College, Concordia University, Director, Canadian Institute for Jewish Research, Montréal

Matthias Küntzel, Research Associate, Vidal Sassoon Centre for the Study of Antisemitism, Hebrew University

Taras Kurylo, Independent Scholar, Edmonton

Marija Kropuves-Berg, Ph.D., Bloomington, IN

Alexandr Kruglov, Associate Professor, Chair of Philosophy, Kharkiv University of Radio Electronics

Francis Landy, Professor of Religious Studies, Department of History and Classics, University of Alberta

Richard Ned Lebow, James O. Freedman Presidential Professor, Dartmouth College

Deborah Lipstadt, Dorot Professor of Modern Jewish History and Holocaust Studies, Emory University

Meir Litvak, Director, Center for Iranian Studies, Tel Aviv University

Wendy Lower, Research Fellow, Department of History, Ludwig-Maximilians-Universität, Munich

Andrei S. Markovits, Arthur F. Thurnau Professor and Karl W. Deutsch Collegiate Professor of Comparative Politics and German Studies, University of Michigan

David Matas, Human rights lawyer, Order of Canada, Winnipeg

Jared McBride, Ph.D. Candidate, Department of History, UCLA

Maureen McNeil, Professor, Lancaster University

Oleksandr Melnyk, Ph. D. Candidate, Department of History, University of Toronto

Erin Moure, Poet and essayist, Montréal

Eduard Nižňanský, Professor, Department of Universal History, Commenius University

Nina Paulovicova, Ph.D. Candidate, Department of History and Classics, University of Alberta

Srdja Pavlovic, Assistant Adjunct Professor, Department of History and Classics, University of Alberta

Dina Porat, Head, Kantor Center for the Study of Contemporary European Jewry, Tel Aviv University

Moishe Postone, Professor, Department of History, Center for Jewish Studies, Co-Director, Chicago Center for Contemporary Theory, University of Chicago

Alexander V. Prusin, Associate Professor of History, Humanities Department, New Mexico Institute of Mining and Technology

Doron Rabinovici, Historian, Vienna

Larry Ray, Professor of Sociology, Faculty of Social Sciences, Sub-Dean for Graduate Studies, School of Social Policy, Sociology and Social Research, University of Kent

John E. Richardson, Senior Lecturer, School of Arts and Cultures, Newcastle University

William Risch, Associate Professor of History, Georgia College

Andrew Roberts, Historian, Fellow of the Royal Society of Literature, London

Alvin H. Rosenfeld, Irving M. Glazer Chair in Jewish Studies, Director, Institute for the Study of Contemporary Antisemitism, Indiana University

Grzegorz Rossoliński-Liebe, Ph.D. Candidate, Department of History, University of Hamburg, and Research Fellow at the Wiesenthal Institute for Holocaust Studies, Vienna

Robert Rozett, Director of Libraries, Yad Vashem

Per A. Rudling, Post-doctoral Fellow, Department of History, Ernst-Moritz-Arndt-Universität Greifswald

Clemens Ruthner, Assistant Professor of European Studies, Trinity College, Dublin

Shimon Samuels, Director for International Relations, Simon Wiesenthal Centre, Paris

Anna Sommer Schneider, Ph. D. Candidate, Jagiellonian University, and Research Assistant, Emory University

Guy Sela, Ph. D. Candidate, University of Oxford

David M. Seymour, School of Law, Lancaster University

Anton Shekhovtsov, Kreisau Fellow of the George Bell Institute, Sevastopol

Ivan Sloboda, Translator, London

David Silberklang, Senior Historian and Editor of Yad Vashem Studies, Yad Vashem; Lecturer in Jewish History, Hebrew University

Charles Small, Director, Interdisciplinary Institute for the Study of Antisemitism, Yale University

Peter Stachel, Post-doctoral Fellow, Institute for Culture Studies and History of Theatre, Austrian Academy of Sciences

Lionel Steiman, Senior Scholar & Professor of History, University of Manitoba

Daniel Stone, Professor Emeritus of History, University of Winnipeg

Terri Tomsky, SSHRC Postdoctoral Fellow, Department of English and Film Studies, University of Albertahttp://www.blogger.com/img/blank.gif

Marin Turk, Ph.D. Candidate, Department of Slavic Languages and Literatures, University of Michigan

Rafał Wnuk, Professor, Department of History, Catholic University of Lublin

Ruth Wodak, Distinguished Professor, Chair in Discourse Studies, Department of Linguistics and English Language, Lancaster University

Efraim Zuroff, Director of Nazi War Crimes Research, Simon Wiesenthal Centre, Israel

See also: "Discord, accusations taint human rights museum debate", by James Adams.

Fascism: Journal of Comparative Fascist Studies

2011-04-11T01:21:00.000-07:00

Fascism: Journal of Comparative Fascist Studies

Goal and target group
Fascism is an internationally oriented English-language Open Access e-journal that seeks to provide the burgeoning international field of research into fascism and extremism with a forum that is not restricted by national borders, nor by expertise. It is directed towards a wide audience of interested fellow specialists, geared towards informing policy-makers and social workers, and to engage students. Fascism is peer reviewed.

Frequency
Fascism will be published twice a year, in March and September. The first issue will be published in September 2011. Each issue will contain 4 to 5 articles and consists of approximately 125 pages.

Editorial Office
Chief editor: Dr Madelon de Keizer (NIOD)
Consultant editor: Roger Griffin (Oxford Brookes University, UK)
Managing editor: Marjo Bakker (NIOD)

Editorial board
- Remieg Aerts
- Mark Antliff
- Emily Braun
- Stefan Breuer
- Francesco Cassata
- Nigel Copsey
- Bruno De Wever
- Ruth Ben-Ghiat
- Constantin Iordachi
- Aristotle Kallis
- Wim van Meurs
- Sven Reichardt
- Peter Romijn
- Marjan Schwegman
- Anton Shekhovtsov
- James Shields
- Zeev Sternhell
- Andreas Umland

Information for authors
Article, abstract and keywords
Each article is written in English, consists of approximately 8000 words and should include an abstract and keywords. Abstracts should be no more than 150 words, written in English, which clearly defines the article’s thesis. Keywords are a list of three to eight words that classify the article. Keywords can include names of historical actors, places, sources used, concepts, or any other term that would be useful in electronic searches for the article.

Copyright
The copyright of the articles will stay with the author(s). Authors are recommend to use the Creative Commons Attribution-NonCommercial 3.0 Unported License. With this license the licensor (the author(s)) ‘permits others to copy, distribute, display and perform the work, as well as make derivative works based on it’, except for commercial use.
The rights to the title of the journal will equally be shared by the NIOD and Brill.

Automated submission
The publisher deploys the online article submission system Editorial Manager (Aries Systems Corporation, USA). This system allows candidate authors to submit their article to the journal, and manages all subsequent steps like selection, peer review, adjustments and formal acceptance. The system reports on progress of each step of the article flow to the authors, the managing editor and the production editor. More information on how to submit your contribution will follow.

Platform/Hosting
The Journal will be hosted at the publisher’s section on the platform of IngentaConnect and on the publisher’s branded version of that platform.

CfA: Kreisau-Fellows of the George Bell Institute

2010-11-29T11:36:00.000-08:00

Call for Applications

Fellowship Program of the George Bell Institute (Chichester, UK), Kreisau Foundation for Mutual Understanding (Krzyżowa, PL), supported by the Robert Bosch Stiftung (Stuttgart, DE)

The Kreisau-Fellows of the George Bell Institute

The Kreisau Fellows of the George Bell Institute are a network of writers, scholars, researchers and artists from Central and Eastern Europe. The Fellowship promotes difference and diversity as essential to the creative ties between generations and minds in the pursuit of understanding and justice. The Kreisau Fellows are dedicated to providing a broader context for ideas and projects based on the perception of the individual as the driving force of social and cultural change.

Deadline: January 15th, 2011

'For us post-war Europe is less a question of frontiers and soldiers, of top-heavy organisations and grandiose plans, than the question as to how the image of man can be re-established in the hearts of our fellow citizens.' Helmuth James von Moltke, 1942

'I insist, once again, on the significance of persons.' George Bell, 1943

'Never forget your humanity, and respect human dignity in your dealings with others.' Robert Bosch

Profile of the Kreisau Fellows:

Helmuth James von Moltke and his friends shared with their British ally George Bell a profound belief in the vision of the individual. They saw that the prospects of civilization itself could depend upon men and women whose creative convictions might present an alternative to accepted conventions and established institutions. Moreover, both Moltke and Bell affirmed the fundamental importance of circles of friendship which might reach across boundaries of any kind to sustain creative life and thought. Robert Bosch, too, saw that such ideals must be maintained in the conditions of everyday life and he sought to advance them in the broad context of his own work. Accordingly, the moral worlds of the lawyer, the bishop and the entrepreneur shared a striking courage, conviction and eloquence in response to the dangers of dictatorship and war.

Accordingly we are looking for candidates who possess a creative commitment which responds to the distinctive spirit which was shown by Bell, Bosch and Moltke:

1. The Kreisau Fellows are individuals with excellent intellectual achievements to their names within the humanities and the fields of natural and social sciences. More specifically they may be engaged in working in such diverse disciplines as translation, literature, physics, medicine, theatre, art, music and acting. What unites them is a vision that is both distinctive and creative, a shared commitment to their own societies and a belief in the forging of international relationships.

2. A Kreisau Fellowship enables a candidate to either realize or continue his/her professional goals in his/her own country while at the same time bringing them into an international community. The Fellowship ensures a relative independence from the existing socio-economic and political conditions and provides a (sympathetic) lasting international framework in which their commitments are recognised, encouraged and promoted. The scholarship is not paid in monthly rates, but is attached to specific projects or research costs.

3. The Fellows are expected to contribute to the international programme of the Kreisau Foundation and to spend their sabbatical in Kreisau within the first two years after receiving the financial support.

4. The candidates should come from CEE countries.

5. The communication language of the programme is English.

Selection criteria:
- A completed arts or academic degree and some work experience. The Fellowship Network aims at a mix of people of different ages.
- A willingness to participate in the international network in the period of financial support as well as beyond that specified period.
- An interest in and willingness to conduct part of the proposed project in Kreisau itself (for example in the form of a sabbatical) and a commitment to contribute to the programme locally.

Selection procedure:
- Candidates can apply or be proposed by the partners of the Kreisau Fellowships Programme (Robert Bosch Stiftung, George Bell Institute, Kreisau Foundation) and by current Fellows.
- Candidates will be selected by the Selection Committee 2 times a year (June 30, January 31).
- The Selection Committee consists of representatives of the Kreisau Foundation, the George Bell Institute and the Robert Bosch Stiftung.
- The selection of a candidate is conducted in three stages:

First stage: Documents are submitted (a CV, a project proposal, which is to be realized through participation in the network).

Second stage: A trustee of the George Bell Institute, Kreisau Foundation or Robert Bosch Stiftung is asked to give an expertise/recommendation/reference of selected candidate.

Third stage: The candidate will have an interview with a representative of the Selection Committee.

Financial support
Fellows will be granted up to 5.000 Euro a year for their arts and research projects (research trip, conferences), books and other materials; 800 Euro for travelling expenses to Krzyżowa and spend a sabbatical (1 month) in Krzyżowa.

Please submit your application (CV and Motivation Letter including a project description, which you would like to realize within the network) via mail until January 15th, 2011 to Elżbieta Opiłowska.

The resurgence of radical conservatism in Russia

2010-11-07T16:09:00.000-08:00

Professor Bill Bowring (Birkbeck, University of London and Visiting Professor in Law at the University of Northampton) will deliver a lecture -

The Resurgence of Radical Conservatism in Russia and the Theory and Practice of Human Rights Protection

The lecture will take place at the University of Northampton (Brampton 18 Park Campus), on 1 December 2010, at 6pm.

For further information -
E-mail: Melanie.crofts@northampton.ac.uk
Tel.: (01604)-892124

All welcome!

Fascist Radicalism and the New Media - podcasts

2010-10-07T13:27:00.000-07:00

Fascist Radicalism and the New Media Symposium

Podcasts and presentations, by Backdoor Broadcasting Company -

Welcome (MP3)
- Doug Rae, Associate Dean of School of Social Sciences
- Dr Matthew Feldman, Director of the Radicalism and New Media Group

Keynote Talk: Gerry Gable (MA Crim.), Searchlight Magazine
‘Confronting Right-Wing Extremism in a Western Democracy’

Panel 1: New Media and the Resurgent British Fascism (Chair: Matthew Feldman)
- Dr Paul Jackson, University of Northampton: ‘The English Defence League and Far-Right Politics’
- Trevor Preston, University of Northampton: ‘From Billboard to Broadband: Cyber-Terrorism and the Extreme Right Wing’
- Benedict Addis, HP Labs: ‘Covert communities: How the Internet Fosters Extremism’

Panel 2: New Media and European Fascisms (Chair: Paul Jackson)
- Dr Matthew Feldman, University of Northampton: ‘Universal Nazism in Britain: The Case of the Aryan Strike Force’
- Dr Anna Castriota, University of Cardiff: ‘Julius Evola on the Web: The Fascist Ideal of “Europe as Aryanland”’
- Dr Anton Shekhovtsov, University of Northampton: ‘Far-Right Music in Europe: Songs of Hate and Devotion’

Panel 3: Practitioners on the Far-Right (Chair: Paul Jackson)
- East Midlands Community Contact Unit: ‘Experiences of a Regional Intervention Unit in Addressing Violent Extremism’
- Durham Constabulary: ‘Operation CONSTELLATION – The Right Wing Threat’

Concluding Discussion and Closing Remarks (Chair: Matthew Feldman) (MP3)

Modernism and Eugenics

2010-10-03T12:21:00.000-07:00

The first volume in the recently established book series "Modernism and..." (edited by Roger Griffin) is out -

Marius Turda, Modernism and Eugenics (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2010)

Is the nation an 'imagined community' centered on culture or rather a biological community determined by heredity? Modernism and Eugenics examines this question from a bifocal perspective. On the one hand, it looks at technologies through which the individual body was re-defined eugenically by a diverse range of European scientists and politicians between 1870 and 1940; on the other, it illuminates how the national community was represented by eugenic discourses that strove to battle a perceived process of cultural decay and biological degeneration. In the wake of a renewed interest in the history of science and fascism, Modernism and Eugenics treats the history of eugenics not as distorted version of crude social Darwinism that found its culmination in the Nazi policies of genocide but as an integral part of European modernity, one in which the state and the individual embarked on an unprecedented quest to renew an idealized national community.

Who Makes the Nazis?

2010-09-28T15:47:00.000-07:00

This blog is highly recommended -

Who Makes the Nazis?
Keeping an eye on the neo-fascists burrowing their way into a subculture near you

Who Makes the Nazis? is a site focused on the fascist presence in various 'transgressive' (by their own estimation) musical subcultures. The claim is that at the fringes of these milieus, ideas about the sanctity of art and the irresponsibility and fundamental 'amorality' of the artist provide perfect cover behind which fascist and pro-fascist ideologues are allowed to spread their ideas. Currently these cultures include 'post-industrial', 'martial', 'neo-folk', 'apocalyptic folk' and 'darkwave', among others. It is not a matter of condemning these subcultures, which in fact contain many non-fascist, liberal, socialist, anti-fascist, etc., supporters, but rather of drawing a clear line between the fascists and non-fascists within them by showing the latter the nature and extent of the problem, in the hope that they will themselves marginalise and ultimately reject fascist participation in their 'scene'.

(Just in case you don't know: "Who Makes the Nazis?" is a title of one of the Fall's songs.)

Library updated (34 vols)

2010-08-20T11:36:00.000-07:00

Have updated my library with the following e-books -

1. Walter L. Adamson, Avant-garde Florence: From Modernism to Fascism (Cambridge: Harvard University Press, 1993).
2. Franklin Hugh Adler, Italian Industrialists from Liberalism to Fascism: The Political Development of the Industrial Bourgeoisie, 1906-34 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002).
3. Catherine Andreyev, Vlasov and the Russian Liberation Movement: Soviet Reality and Emigré Theories (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1987).
4. Peter Baehr, Hannah Arendt, Totalitarianism, and the Social Sciences (Stanford: Stanford University Press, 2010).
5. William T. Cavanaugh, The Myth of Religious Violence: Secular Ideology and the Roots of Modern Conflict (Oxford and New York: Oxford University Press, 2009).
6. Rita Chin, Heide Fehrenbach, Geoff Eley, Atina Grossmann, After the Nazi Racial State: Difference and Democracy in Germany and Europe (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2009).
7. Oleg V. Chlevnjuk, Master of the House: Stalin and His Inner Circle (New Haven: Yale University Press, 2009).
8. Simonetta Falasca-Zamponi, Fascist Spectacle: The Aesthetics of Power in Mussolini's Italy (Berkeley: University of California Press, 1997).
9. Abby L. Ferber (ed.), Home-Grown Hate: Gender and Organized Racism (New York: Routledge, 2004).
10. A. James Gregor, The Search for Neofascism: The Use and Abuse of Social Science (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2006).
11. Wolf Gruner, Jewish Forced Labor Under the Nazis: Economic Needs and Racial Aims, 1938–1944 (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2006).
12. Peter Hayes, From Cooperation to Complicity: Degussa in the Third Reich (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2005).
13. Jeffrey Herf, Reactionary Modernism: Technology, Culture, and Politics in Weimar and the Third Reich (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1984).
14. Douglas R. Holmes, Integral Europe: Fast-Capitalism, Multiculturalism, Neofascism (Princeton: Princeton University Press, 2000).
15. Constantin Iordachi (ed.), Comparative Fascist Studies: New Perspectives (London and New York: Routledge, 2010).
16. Jennifer M. Kapczynski, The German Patient: Crisis and Recovery in Postwar Culture (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2008).
17. Zig Layton-Henry, Czarina Wilpert, Challenging Racism in Britain and Germany (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2003).
18. Derek S. Linton, 'Who Has the Youth, Has the Future': The Campaign to Save Young Workers in Imperial Germany (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1991).
19. Peter Longerich, Holocaust: The Nazi Persecution and Murder of the Jews (Oxford and New York: Oxford University Press, 2010).
20. Timothy W. Mason, Nazism, Fascism and the Working Class. Ed. by Jane Caplan (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1995).
21. Steven Merritt Miner, Stalin's Holy War: Religion, Nationalism, and Alliance Politics, 1941-1945 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003).
22. Stanley G. Payne, David Jan Sorkin, John S. Tortorice (eds), What History Tells: George L. Mosse and the Culture of Modern Europe (Madison: University of Wisconsin Press, 2004).
23. Nicos Poulantzas, The Poulantzas Reader: Marxism, Law, and the State. Ed. by James Martin (London: Verso, 2008).
24. Dagmar Reese, Growing up Female in Nazi Germany (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2006).
25. Martin Reisigl, Ruth Wodak, Discourse and Discrimination: Rhetorics of Racism and Antisemitism (London and New York: Routledge , 2001).
26. Aviel Roshwald, Ethnic Nationalism and the Fall of Empires: Central Europe, Russia and the Middle East, 1914–1923 (London and New York: Routledge, 2001).
27. Gavin Schaffer, Racial Science and British Society, 1930-62 (Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan, 2008).
28. George Talbot, Censorship in Fascist Italy, 1922-43 (Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan, 2007).
29. Susan Tegel, Nazis and the Cinema (London and New York: Hambledon Continuum, 2007).
30. Paul Weindling (ed.), International Health Organisations and Movements, 1918-1939 (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1995).
31. Andrew Zimmerman, Anthropology and Antihumanism in Imperial Germany (Chicago: University of Chicago Press, 2001).
32. Joshua D. Zimmerman (ed.), Jews in Italy under Fascist and Nazi Rule, 1922-1945 (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 2005).
33. Geneviève Zubrzycki, The Crosses of Auschwitz: Nationalism and Religion in Post-Communist Poland (Chicago: The University of Chicago Press, 2006).
34. Efraim Zuroff, Operation Last Chance: One Man's Quest to Bring Nazi Criminals to Justice (New York: Palgrave Macmillan, 2009).

Fascist Radicalism and the New Media

2010-07-17T06:41:00.000-07:00

Fascist Radicalism and the New Media
http://www.blogger.com/img/blank.gif
17 September 2010, 9.00 a.m. — 5.30 p.m.

Symposium at the University of Northampton, Park Campus
Organised by the Radicalism and New Media group.

Featuring presentations from practitioners and authorities:

- East Midlands Community Contact Unit
- Serious Organised Crime Agency
- Durham Constabulary and NECTU

With panels of academic experts covering:

- New Media and Cyber-terrorism
- The Radical Right in Britain and Europe
- Roundtable Discussion on Fascism and the Internet

Registration fee £25 (£10 concessions)

This one-day symposium will bring together cutting-edge academic research on the contemporary far-right in the UK and Europe with a range of practitioners and enforcement bodies, including presentations by British police, local government and national officials. By focussing upon key areas related to new media technologies (the internet, personal communications devices, portable video, and so on) increasingly employed by the European far-right, from online radicalisation to cyber-terrorism, this event specifically seeks to forge a dialogue between front-line professionals and relevant academic experts. Presentations on security threats posed by extreme right-wing groups; the English Defence League’s use of Facebook; and the evolving far-right music scene, amongst others, will collectively address the relationship between new media technologies and the recent resurgence of the far-right across Britain and Europe. An introductory keynote lecture, concluding roundtable discussion and several panels over the course of the day will thus provide an up-to-date analysis on a fast-changing topic. Registration fee also includes lunch, coffee and conference pack.

For further details, or to register for this event, please contact:

Dr Mathew Feldman (matthew.feldman@northampton.ac.uk) or
Dr Paul Jackson (paul.jackson@northampton.ac.uk)

Roger Griffin's new article translated into Russian

2010-06-03T04:13:00.000-07:00

Have translated Roger Griffin's new article "Studying the European Extreme Right: From New Consensus to New Wave?" into Russian language. It's already the third Griffin's article I've translated into Russian so far. See also -

- От слизевиков к ризоме: введение в теорию группускулярной правой (From Slime Mould to Rhizome: An Introduction to the Groupuscular Right)

- Палингенетическое политическое сообщество: переосмысление легитимации тоталитарных режимов в межвоенной Европе (The Palingenetic Political Community: Rethinking the Legitimation of Totalitarian Regimes in Inter-war Europe)

And here is my translation of Griffin's Introduction to his Modernism and Fascism: The Sense of a Beginning under Mussolini and Hitler -

- Модернизм и фашизм. Введение: Aufbruch

Jeremiah Duggan

2010-05-21T06:07:00.000-07:00

Fortunately, the High Court of England and Wales ordered a second inquest into the death of Jeremiah Duggan, most likely killed by the fascist LaRouche movement in 2003.

More information on Jeremiah Duggan's death and the new inquest -

- Justice for Jeremiah campaign
- New inquest into Jeremiah Duggan's death in Germany (BBC News)
- Fascist cult 'may have killed Jewish student' by Murray Wardrop (Telegraph.co.uk)
- Victory for mother as inquest quashed by Jerome Taylor (The Independent)

Orlando Figes

2010-04-25T09:41:00.000-07:00

A tragic story of the British "Sovietologist" Orlando Figes revealed responsible for posting anonymous reviews on Amazon denigrating the books of other British historians -

- Donal O'Sullivan, Anonymous Slander on Amazon, Soviet Style
- Robert Service, The Shame of Orlando Figes
- Rachel Polonsky, How I Rumbled the Lying Professor

Library updated (25 vols)

2010-03-27T05:40:00.000-07:00

Have updated my library with the following e-books -

1. Omer Bartov (ed.), The Holocaust: Origins, Implementation, Aftermath (London and New York: Routledge, 2000).
2. Sidney M. Bolkosky, Searching for Meaning in the Holocaust (Westport: Greenwood Press, 2002).
3. Christopher R. Browning, The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939 - March 1942 (Lincoln: University of Nebraska Press, 2004).
4. Yitzhak M. Brudny, Reinventing Russia: Russian Nationalism and the Soviet State, 1953-1991 (Cambridge: Harvard University Press, 1998).
5. Leonidas Donskis, Troubled Identity and the Modern World (New York: Palgrave Macmillan, 2009).
6. Peter J.S. Duncan, Russian Messianism: Third Rome, Revolution, Communism and after (London: Routledge, 2000).
7. Peter Fritzsche, Life and Death in the Third Reich (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 2008).
8. Anna Von der Goltz, Hindenburg: Power, Myth, and the Rise of the Nazis (Oxford and New York: Oxford University Press, 2009).
9. Victoria de Grazia, The Culture of Consent: Mass Organization of Leisure in Fascist Italy (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1981).
10. Susanne Heim, Carola Sachse, Mark Walker, The Kaiser Wilhelm Society under National Socialism (New York: Cambridge University Press, 2009).
11. Tim Kirk, Nazism and the Working Class in Austria: Industrial Unrest and Political Dissent in the 'National Community' (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1996).
12. MacGregor Knox, Mussolini Unleashed 1939-1941: Politics and Strategy in Fascist Italy's Last War (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1982).
13. Jürgen Matthäus (ed.), Approaching an Auschwitz Survivor: Holocaust Testimony and its Transformations (Oxford and New York: Oxford University Press, 2009).
14. Kevin O'Connor, Intellectuals and Apparatchiks: Russian Nationalism and the Gorbachev Revolution (Lanham: Lexington Books, 2006).
15. Susanna Rabow-Edling, Slavophile Thought and the Politics of Cultural Nationalism (Albany: State University of New York Press, 2006).
16. Eric G. Reiche, The Development of the SA in Nürnberg 1922-1934 (Cambridge, Cambridge University Press, 1986).
17. Evelyn A. Schlatter, Aryan Cowboys: White Supremacists and the Search for a New Frontier, 1970-2000 (Austin: University of Texas Press, 2006).
18. Dmitry Shlapentokh (ed.), Russia between East and West: Scholarly Debates on Eurasianism (Leiden and Boston: Brill, 2007).
19. Frank M. Snowden, The Fascist Revolution in Tuscany, 1919-1922 (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1989).
20. Michael Sutton, Nationalism, Positivism and Catholicism: The Politics of Charles Maurras and French Catholics, 1890-1914 (Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1982).
21. Nebojša Vladisavljević, Serbia's Antibureaucratic Revolution: Miloševic, the Fall of Communism and Nationalist Mobilization (Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan, 2008).
22. Richard Weikart, Hitler's Ethic: The Nazi Pursuit of Evolutionary Progress (New York: Palgrave Macmillan, 2009).
23. Eric D. Weitz, A Century of Genocide: Utopias of Race and Nation (Princeton: Princeton University Press, 2003).
24. Daniel Woodley, Fascism and Political Theory: Critical Perspectives on Fascist Ideology (London and New York: Routledge, 2010).
25. Ilinca Zarifopol-Johnston, Searching for Cioran (Bloomington: Indiana University Press, 2009).

Call for papers: Contemporary Russian Nationalism

2010-03-12T01:41:00.000-08:00

"Contemporary Russian Nationalism, and Its Historical Roots"

A special issue of Forum für osteuropäische Ideen- und Zeitgeschichte [Forum for the Ideas and Contemporary History of Eastern Europe]

Deadline for submission of English or German papers: 1 August 2010.

ZIMOS, the Eichstaett Institute for Central and East European Studies in Upper Bavaria, invites English- and German-language research papers for a 2010 special issue of volume 14 of its biannual Germany-based print-journal Forum für osteuropäische Ideen- und Zeitgeschichte [Forum for the Ideas and Contemporary History of Eastern Europe]. Since 1997, the Forum has been published twice per year by Böhlau Press (Vienna, Cologne and Weimar).

Since 2004, it has been supplemented by ZIMOS's interdisciplinary Russian-language web journal Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры [Forum for Contemporary East European History and Culture], where currently a similar Russian-language multi-issue project on post-Soviet anti-Westernism and its historical roots is being implemented.

We are looking for properly footnoted, scholarly researched, well-structured, and thoroughly edited English- or German-language investigations into the political ideas, world views, intellectual biographies, societal impact and various activities of contemporary Russian representatives of nationalism and their sources in the history of Russia and other countries.

Submitted texts should have a length of approximately 4,000 to 7,000 words, and be based on primary as well as secondary sources fully listed and properly described, in the footnotes. Papers may be submitted and will be printed in English or German. In the case the author submits not in her or his mother tongue, the text should be thoroughly copy-edited by a native speaker. The paper should not have been published before, in the language in which it is submitted to the Forum. If it has been published in another language before, authors are required to provide proof of reprint permission, by the copyright holder of the original version of the article. The editors of the Forum will not take responsibility for any violations of copyright.

Papers accepted content-wise for publication will only be published in case of a proper adaptation of its linguistic quality and formal style (footnotes, headings, references, citations etc.) to the standards of the Forum by the author/s, by 1 August 2010. Model articles showing the formal style required of the final editions of the papers to be prepared by the author/s may be found at the following sites:

Two German-language model articles:
http://www1.ku-eichstaett.de/ZIMOS/forum/docs/LuksChamber.htm
http://www1.ku-eichstaett.de/ZIMOS/forum/docs/Rybakov.html

An English-language model article:
http://www1.ku-eichstaett.de/ZIMOS/forum/docs/Motyl.html

All versions of the papers should be submitted as MS Word Documents using Word's footnote function.

So far, the following authors have agreed to submit texts with the following working titles:

Kaarina Aitamurto (Aleksanteri Institute, University of Helsinki), “Reviving the Native Faith: The Nationalism of Contemporary Slavic Paganism and Russian ‘Rodnoverie’”

Rosalind Marsh (University of Bath, UK), “The ‘New Political Novel’ by Right-Wing Writers in Post-Soviet Russia”

Denis Jdanoff (Berlin), "Die historischen Wurzeln des heutigen russischen Faschismus: Nationalsozialistische Gruppierungen der russischen Emigration im Dritten Reich"

Mikhail D. Suslov (European University Institute, Florence), “Between Nationalism and Imperialism: Pan-Slavism in Modern Russia”

Andreas Umland (The Catholic University of Eichstaett-Ingolstadt), "Zhirinovskii as a Fascist: Palingenetic Ultra-Nationalism in Early Documents of the LDPR, 1992-1993"

In the future, it is planned to re-publish some of these papers within a collected volume of the book series “Soviet and Post-Soviet Politics and Society”.

Please, submit your text as soon as possible, but not later than 1 August 2010 to:

andreas.umland[at]ku-eichstaett.de

or as a hard copy to:

Redaktion des Forums
ZIMOS
Ostenstr. 27
D-85072 Eichstaett
GERMANY

We look forward to receiving your proposal or paper!

Thank you.

The Forum's Editors
Prof. Leonid Luks and Dr. Andreas Umland
http://www1.ku-eichstaett.de/ZIMOS/Institut.html

Article on apoliteic music in Russian

2010-03-08T13:32:00.000-08:00

A friend of mine has translated my article on apoliteic music into Russian, so here it is -

Аполитеическая музыка: неофолк, мартиал-индастриал и "метаполитический фашизм"

Russian Nationalism Yahoo group

2010-02-11T13:34:00.000-08:00

In September 2007 Andreas Umland established a Russian Nationalism group on Yahoo groups.

The group is designed as a forum of exchange and an open archive serving researchers, journalists and others interested in the history and current permutations of Russian right-wing thought and politics. While everybody is invited to join, this forum is reserved for the spread of substantive, analytical information as well as for the announcement on relevant conferences, publications, and other academic projects. This is not a discussion group.

In addition to extremely useful Links and Files sections, there is also a biweekly "Russian Nationalism Bulletin" (RNB) that has started to appear on 1 November 2007.

Although you can freely see the messages, Links and Files sections are available only for the members of the group. Joining is pretty easy and you are not required to have a Yahoo account.

Flight from Death: The Quest for Immortality

2010-02-07T03:40:00.000-08:00

If you read Roger Griffin's magnum opus Modernism and Fascism: The Sense of a Beginning under Mussolini and Hitler, you may find this documentary film really fascinating -

Flight from Death: The Quest for Immortality (Wiki)

Flight from Death is the first film to investigate the psychological effects of death anxiety, or fear of death. This 90-minute documentary about the effects that our reactions to death anxiety have on a psychological, spiritual, and cultural level reveals convincingly that death denial is a root cause of human behavior and more importantly, violence and aggression.

The effects of death anxiety are embedded within everything we do across the globe. Our architecture, our careers, the children we raise, and the wars we wage, are all manifestations of our desire to gain a sense of permanence in defiance of our mortality. This film is a cinematic approach to these theories, placing them in a modern context and portraying them in ways that are both stimulating as well as reflective of the importance and magnitude of their implications.

Flight from Death is the culmination of many years of research and shooting all over the world in locations such as Egypt, Israel, Guyana, Greece, and China. It features interviews with leading scholars, philosophers, researchers and authors such as Robert Jay Lifton, Irvin Yalom, and Sam Keen culminating in the most comprehensive, multidisciplinary, and mind-blowing investigation of humankind’s relationship with death ever captured on film.

FFD crew with psychohistorian Robert Jay Lifton.

(I remember referring to Lifton in my article on "clerical fascism".)

The Palingenetic Thrust of Russian Neo-Eurasianism

2010-02-04T09:38:00.001-08:00

A new issue of Russian-language version of German online academic journal Forum für osteuropäische Ideen- und Zeitgeschichte features my article on Aleksandr Dugin -

Палингенетический проект неоевразийства: идеи возрождения в мировоззрении Александра Дугина

It was previously published in Totalitarian Movements and Political Religions and is available here.

The new issue of Forum also features important articles by Andreas Umland, Marina Peunova, Marlene Laruelle, Leonid Luks and other authors.

Jewish question in Bandera's independent Ukraine

2010-01-30T04:59:00.000-08:00

The Simon Wiesenthal Center today condemned Ukrainian President Viktor Yushchenko for posthumously awarding the "Hero of Ukraine," one of the country’s highest honors, to Stepan Bandera, a Ukrainian nationalist leader whose followers killed thousands of Jews and others during World War II.

In a letter to Oleh Shamshur, Ukraine’s Ambassador to the United States, Mark Weitzman, the Wiesenthal Center’s Director of Government Affairs, expressed "deepest revulsion at the recent honor awarded to Stepan Bandera, who collaborated with the Nazis in the early stages of World War II, and whose followers were linked to the murders of thousands of Jews and others. It is surely a travesty when such an honor is granted right at the period when the world pauses to remember the victims of the Holocaust on January 27."

I have scanned a short excerpt from the protocol of the OUN (Bandera's faction) conference held in Lviv on 18-19 July 1941. The conference dealt with the ethnic minorities in Bandera's independent Ukraine, but this short excerpt concerns the "Jewish question" only.

П. ГУПАЛО: Добре було би, якби нам віддали райони, заселені українцями. Головне, багато всюди є жидів. В центрах спеціально. Не дозволити їм там жити. Вести політику на виселення. Вони будуть самі втікати. А може виділити їм якісь міста, пр. Бердичів.
П. ЛЕНКАВСЬКИЙ: Схарактеризуйте мені жидів.
П. ГОЛОВКО: Жиди є дуже нахабні. Не можна було сказати жид. З ними треба поступити дуже остро. В центрі не можна держати рішучо. Мусимо їх покінчити.
П. ЛЕВИЦЬКИЙ: В Німеччині Жиди мають арийський параграф. Для нас більше цікава є ця справа в Генерал Губернаторстві. Там назначено кожного Жида. Кожний Жид мусів бути зареєстрований в віроісповідній громаді. Їх усували із деяких міст приміром з Кракова, а переміщували до інших, пр. до Варшави, призначували їм гета, які обмуровували мурами. Вони мають кіна, театри, але не мають що їсти.
Молоді здібні до праці - ідуть до праці. Частину треба знищити. Хоч і тепер є вже дещо знищено... Факт є, що деякі влізли в українську кров, богато женилися з українками. В Німеччині є різні пів-жиди, чверть-жиди, але в нас так бути не може. Німець, що жениться з жидівкою, стає жидом.
П. ГОЛОВКО: На Україні супружжа з жидівками є головно в містах. Жидівки виходили заміж за Українців для вигідного життя, коли українці банкротували вони розводилися. Жиди з українками добре навіть жили. Мені дуже подобається німецький погляд.
П. ГУПАЛО: В нас є багато працівників жидів, яких навіть поважають, є і такі, які вихрестилися до революції.
П. ЛЕНКАВСЬКИЙ: Це треба розглядати індивідуально.
П. ЛЕВИЦЬКИЙ: Німці спеціалістів використовують. В Кракові є 5 жидів, що не носять опасок, за те, що добрі сили. Мені здається, що німецький спосіб жидівської справи нам дуже підходить. Мусимо індивідуально розглядати поодинокі випадки.
П. ЛЕНКАВСЬКИЙ: Відносно жидів приймемо всі методи, які підуть їм на знищення.

Source: Бондаренко К. До питання про національну політику Організації Українських Націоналістів на початку німецько-радянської війни // Українські варіанти. – 1997. – № 2. – С. 93-95 (94).

Radicalism and New Media

2010-01-29T14:59:00.000-08:00

Matthew Feldman has recently established a very important research group at the University of Northampton -

Radicalism and New Media Research Group Vision Document

Remit

By harnessing existing expertise in the University of Northampton’s School of Social Sciences, an interdisciplinary research group has been formed to investigate radicalism and new media. While historical examples range from Martin Luther’s use of the printing press to Joseph Goebbels’ use of the radio, primary focus will be placed upon the new media revolution over the last generation (the internet, mobile phones, satellite television, personal audio devices, etc.) as it has been deployed by ideological and/or religious radicals.

Although this understudied connection is both striking and increasingly noticeable – whether from the English Defense League’s use of Facebook for directing activities or Islamist jihadi beheadings filmed for the purposes propaganda and global dissemination – there has been, as yet, no coordinated network to systematically undertake research in this critical, highly visible area. In taking on this role, we will invite academic researchers, practitioners and civil servants (partihttp://www.blogger.com/img/blank.gifcularly the police and security services) to compare experiences and develop collaborative enterprises in the analysis of this wide-ranging phenomenon, particularly as it relates to the contemporary UK.

To achieve such goals at this formative stage, the ‘Radicalism and New Media Research Group’ especially aims to develop s at once academic and public-facing, cutting-edge yet supported by the School’s established academic leaders in the fields of media studies, political extremism, law, sociology and criminology, as well as modern history.

Academic Advisory Team at the University of Northampton

- Dr Matthew Feldman, History (Project Leader)
- Dr Paul Jackson, History (Project Co-ordinator)
- Professor Jon Stobart, History
- Dr Manos Daskalou, Criminology
- James Ressel, Law
- Kirstie Best, Law
- Simon Sneddon, Law

Forthcoming Activities

- Running academic conferences, ideally for summer 2010 initially;
- Conducting original research, particularly as it relates to the Research Group’s above remit;
- Launching an online journal, perhaps on the interaction of cults and new media;
- Writing government reports, such as for OCST, J-TAC, the Home Office or similar;
- Forming external partners, notably through a series of large grant bids to UK research bodies;http://www.blogger.com/img/blank.gif
- Developing interdisciplinary Masters programme in Radicalism and New Media or similar;
- Creating new continuing professional development courses in issues relating to radicalism and new media;
- Establishing a Research Centre for Radicalism and New Media at the University of Northampton

Contact Details

Email:
Matthew.Feldman@Northampton.ac.uk
Paul.Jackson@Northampton.ac.uk

Postal:
Dr Matthew Feldman, School of Social Sciences, University of Northampton, Boughton Green Road, Northampton NN2 7AL

Telephone: 01604 892575

Tymoshenko and the Ukrainian radical right

2010-01-29T06:37:00.000-08:00

The presidential candidate Yuliya Tymoshenko's links to the Ukrainian far right are often played down. Few people seem to remember that in 1997 Dmytro Korchynsky, a former leader of the notorious extreme right-wing party UNA-UNSO, left his party and organised the so-called "Shield of Fatherland" (Щит Батьківщини) which was deemed to be a "paramilitary" wing of Tymoshenko's party "Fatherland" (Батьківщина). In 2000-2001, during the "Ukraine without Kuchma" campaign, Tymoshenko directed Korchynsky and his organisation to protect the protesters. In 2002 Korchynsky reformed the "Shield of Fatherland" into the "Brotherhood" (Братство) party which was officially registered by the Ministry of Justice in 2004.

Another former leader of the UNA-UNSO (1999-2001), Andriy Shkil, joined the parliamentary group of the Bloc of Yuliya Tymoshenko (BYuT) in 2002 and became an official member of the "Fatherland" party in 2004. Quite soon he was elected to the political council of the party.

Andriy Shkil (on the right behind the NPD flag) during the
meeting of the UNA-UNSO with the extreme right-wing
Nationaldemokratische Partei Deutschlands (NPD)
in June 2000.

Interestingly, in Lviv the editorial office of the UNA-UNSO journal Nationalist, edited by Shkil, shared the same premises with Tymoshenko's "Fatherland" party.

It was Shkil who unambiguously approved Viktor Yushchenko's "Bandera the Hero" act.

On 24 August 2008, Levko Lukyanenko, a prominent member of the BYuT parliamentary group, celebrated his 80th birthday and published a revealing article titled "Ukraine's Civilisational Choice", in the MAUP's anti-Semitic journal Personal Plus. Just an excerpt -

Do we, Ukrainians, people of the white race, want to become different from what we have been, for example, to become black, yellow or red? The cases of marriages of Ukrainian women to representatives of another races indicate that not all [Ukrainians] value their white race. Thus I state my own position: I come out wholeheartedly for the preservation of the Ukrainian people as the white race and ultimately oppose the transformation of the Ukrainian nation into a nation of some blacks, browns or of any indefinite colour.

On the very same day Tymoshenko wished Lukyanenko many happy returns of the day.

Isn't it too much for the democratic (?) and pro-European (?) presidential candidate?

Stepan Bandera becomes a Hero of Ukraine

2010-01-24T01:06:00.000-08:00

Ukrainian President Viktor Yushchenko, who contested the presidential elections held on 7 January 2010, obtained only 5.45 per cent of the vote and, thus, set a new world record for the lowest vote for an incumbent in a presidential election.

On 22 January 2010, during the ceremonies marking Ukrainian Unity Day, Yushchenko conferred the rank of a Ukrainian Hero to Stepan Bandera, the leader of the Organization of Ukrainian Nationalists (OUN, Bandera’s branch). President said that the high rank had been conferred to Bandera for “defending national ideas and battling for an independent Ukrainian state”.

Stepan Bandera (1909–1959) was one of the most notorious Ukrainian fascists, terrorists and Nazi collaborators, who was responsible for deaths of hundreds (if not thousands) of Poles, Russians, Jews and Ukrainians. He played a key role in the terrorist activities against the authorities of Poland and other countries (see more info on the OUN's attempt at assassinating Franklin Roosevelt). In 1934 Polish authorities even sentenced him to death for terrorism but eventually the sentence was reduced to life imprisonment: Bandera was freed in 1939 by the German troops after they had occupied Poland.

Bandera has been one of the few Ukrainian Nationalists mentioned in the proceedings of the Nuremberg Trial of German Major War Criminals. On 25 December 1945, former Colonel of the German Army Erwin Stolze testified –

“In carrying out the above-mentioned instructions of Keitel [General Field Marshall Wilhelm Keitel] and Jodl [General Colonel Alfred Jodl], I contacted Ukrainian Nationalists who were in the German Intelligence Service and other members of the Nationalist Fascist groups, whom I enlisted in to carry out the tasks as set out above [subversive activities in the territory of the USSR]. In particular, instructions were given by me personally to the leaders of the Ukrainian Nationalists, the German Agents Myelnik (code name ‘Consul I’) and Bandara [Stepan Bandera] to organise, immediately upon Germany’s attack on the Soviet Union, and to provoke demonstrations in the Ukraine, in order to disrupt the immediate rear of the Soviet Armies”.

On 30 June 1941, after Nazi Germany had levied war on the USSR, Bandera was proclaimed a leader of independent Ukraine. Article 3 of the Act of Ukraine’s Independence read as follows –

“The newly formed Ukrainian state will work closely with the National-Socialist Greater Germany, under the leadership of its leader Adolf Hitler which is forming a new order in Europe and the world and is helping the Ukrainian People to free itself from Muscovite occupation.
The Ukrainian National Revolutionary Army which has been formed on the Ukrainian lands, will continue to fight with the Allied German Army against Muscovite occupation for a sovereign and united State and a new order in the whole world.
Long live the Ukrainian Sovereign United Ukraine! Long live the Organization of Ukrainian Nationalists! Long live the leader of the Organization of Ukrainian Nationalists and the Ukrainian people – Stepan Bandera”.

Of course, Bandera’s priority was an independent Ukraine, and that was where Bandera’s and Nazis’ plans differed. Where they did not differ, however, was both German and Ukrainian fascists’ vision of the “new world order”.

Yushchenko is right in one thing: Bandera did “battle for an independent Ukrainian state”. But what Ukraine would it have been? Article 1 of Constitution of Ukraine, the principles of which Yushchenko swore to defend after the victorious “Orange revolution”, unequivocally states that “Ukraine is a sovereign and independent, democratic, social, law-based state”. What does Bandera’s vision of Ukraine have to do with the democratic, social and law-based Ukraine? Absolutely nothing, I believe, and the majority of Ukrainian citizens think likewise. Does President of a democratic state have a right to legitimise Bandera’s fascist Ukraine on the only ground that it would have been an independent Ukraine? No, they do not. Small wonder that Yushchenko decided to make Bandera a Hero of Ukraine after he had ignominiously lost the presidential elections: he had nothing to lose.

But we do have something very important to lose. With Bandera being a Hero of (democratic!) Ukraine, we are losing confidence that extreme nationalism and fascism of different strains have been driven out to the margins of genuine democratic politics. Can we expect response to this outrageous act of Yushchenko's from two major presidential candidates, Viktor Yanukovych and Yuliya Tymoshenko? I think we should expect because they must clearly state their positions, before the second round of the presidential elections to be held on 07 February. At the moment we have responses from Yanukovych's (Party of Regions) and Tymoshenko's (BYuT) parties, but the presidential candidates must express their opinions themselves.

Von Thronstahl: Germanium Metallicum

2010-01-21T14:32:00.000-08:00

I hate that Von Thronstahl released their new album Germanium Metallicum after I had written my article on apoliteic music!

There is an interesting text in the booklet accompanying the above-mentioned album -

This album is the result of a collaboration between young artists from seven countries - united in their creative will, and conspired by their apprehension for their Europe, which should be both a home and a fortress for their culture and their children.
Protecting their holy values, a young generation of Europeans are about to strengthen the resistance against all forms of imminence: both from the outside and from the inside. And, if necessary, even against their own governments, for now they betray the essential interests of their people.
Pure and noble are the hearts of young idealists, pure and noble is the element of Germanium Metallicum. The homeopathic effects of this Germanium Metallicum is also helping to vitalise the power of resistance and it makes contact with the inner will and determination. So this is a worthy symbol for an alchemic transformation; physically and spiritually.

(Small wonder that a Russian New Right groupuscule "Peoples' Rights" has published a lengthy review of Germanium Metallicum on their web-site.)

I would have definitely quoted this text in my article, as it is such a revealing example of the far-right inner immigration! And, speaking of the inner immigration: Von Thronstahl is citing George Orwell in the same booklet: in its turn, that is a nice example of the far right's habitual appropriation of the left-wing legacy -

Being in a minority, even a minority of one, did not make you mad. There was truth and there was untruth, and if you clung to the truth even against the whole world, you were not mad.
(George Orwell, 1984).

What would have Orwell said....

2010 Presidential elections in Ukraine

2010-01-18T05:27:00.000-08:00

The vote count for the 2010 Presidential elections is finished. The Central Commission of Ukraine reports the following results (more than 1 per cent) -

Vuiktor Yanukovych - 35.32.
Yuliya Tymoshenko - 25.05.
Serhiy Tihipko - 13.06.
Arseniy Yatsenyuk - 6.96.
Viktor Yushchenko - 5.45.
Petro Symonenko - 3.55.
Volodymyr Lytvyn - 2.35.
Oleh Tyahnybok - 1.43.
Anatoliy Hrytsenko - 1.20.

The voter turnout is rather low in comparison to the previous Presidential elections (first round) -

1999 - 69.82.
2004 - 74.92.
2010 - 66.72.

Viktor Yushchenko, a hero of the "Orange revolution" who lost public confidence due to his political inefficiency and Russophobia, proved himself a loser. Two days prior to the elections he stated that he did not like politics and did not consider himself a politician. I don't think this miserable failure of a President deserves any political space. Thanks for the "Orange revolution", anyway: it brought us fair elections and now the fair elections deliver us from Yushchenko. Case closed.

Well, almost closed. Yushchenko has still got his party Our Ukraine. At the moment it is not possible to predict whether the party will contest the next (most likely early) parliamentary elections. If it does not, I think that a considerable part of Yushchenko's voters will turn to Oleh Tyahnybok's radical right-wing party All-Ukrainian Union "Freedom".

Unfortunately, now Ukraine has to face a choice between two blatant populists: Viktor Yanukovych and Yuliya Tymoshenko. As Andreas Umland correctly argues, these candidates do not really differ from each other. I truly hoped, despite the surveys, that Serhiy Tihipko would win through to the second round, but it looks like unfeasible promises are still popular with the Ukrainian voters. This is ultimately frustrating.

I also hoped that Ukraine would get rid of the painfully familiar West-Centre/South-East cleavage. Well, Yanukovych won in Zakarpattia, but that is all -

From the extreme right to Yushchenko

2010-01-14T04:00:00.000-08:00

In 1998 two extreme right-wing Ukrainian parties, the Social-National Party of Ukraine (SNPU) and the State Independence of Ukraine formed an electoral alliance called "Less Words". The alliance did very bad in the 1998 parliamentary elections - it gained miserable 0.16 per cent of the popular vote.

Those elections were the final straw for the SIU and it was dissolved. The SNPU was unable to participate in the 2002 parliamentary elections but was reformed in 2004 and now is known under the name All-Ukrainian Union "Freedom" (yes, the word "freedom" is conveniently put in the quotation marks) headed by Oleh Tyahnybok. In 2004 Tyahnybok supported the presidential candidate Viktor Yushchenko (the "democratic" hero of the "Orange revolution"). Later on Tyahnybok focused primarily on his "Freedom" party and is currently a 2010 presidential candidate (with no chance of doing the 2002 Le Pen thing).

Yet what about other people who represented the "Less Words" alliance? Most of them never tried to get elected again, especially those from the SIU part of the "Less Words" list. Most of the SNPU candidates stayed, however, with Tyahnybok.

Now it is really interesting that two candidates of the extreme right-wing alliance "Less Words" are authorised representatives of the 2010 presidential candidate Viktor Yushchenko -

- Iryna Kalynets (Ukrainian: Ірина Онуфріївна Калинець) (number 4 in the "Less Words" list),
- Volodymyr Parubii (Ukrainian: Володимир Іванович Парубій) (former leader of the SNPU and number 8 in the "Less Words" list).

Even more suprising is that another former SNPU member and number 11 in the "Less Words" list Andrii Parubii (Ukrainian: Андрій Володимирович Парубій) is a plenipotentiary representative of Yushchenko in the Central Election Commission (CEC) of Ukraine! There can be only person to represent a presidential candidate in the CEC and for Yushchenko it is a (former?) right-wing extremist Andrii Parubii. Well, he joined Yushchenko's party Our Ukraine approximately in 2005, but still, what a nice company!

Protests against the visit of Oleh Tyahnybok

2010-01-07T10:14:00.000-08:00

On 6 January 2010, approximately a thousand (some say 1.500) of citizens of Sevastopol protested against the visit of notorious radical right-winger Oleh Tyahnybok, a leader of the All-Ukrainian Union "Freedom" and a 2010 presidential candidate -

The protests were organised by various groups and parties, ranging from internationalist anti-fascists and Marxists to radical Russian nationalists and Ukrainian populists (the Party of Regions). Anti-fascists and Marxists chanted slogans like "Fascism shall not pass" and "Ouf fatherland is the whole world", while Russian nationalists shouted "Russia, Russia". The Party of Regions, which backs the currently most popular presidential candidate Viktor Yanukovych, did nothing at all, and I assume most of the people who held blue banners of the party were paid for participating in the protests. But well, at least they showed up. It is a shame that local activists of the Bloc of Yuliya Tymoshenko, another popular presidential candidate, did not support the protests against Tyahnybok.

I've shot some video with my camera -

Protests against the visit of Oleh Tyahnybok in Sevastopol from svonz on Vimeo.

The visit of Tyahnybok was claimed to be a meeting with citizens of Sevastopol, but very little people were actually allowed to meet him in the Sevastopol Cultural and Business Centre. Police let through only the local supporters of his party (mostly football hooligans and Neo-Nazi skinheads) and certain journalists. His younger supporters preferred to hide their faces -

Tyahnybok's Sevastopol visit actually followed an earlier "March Against Illegal Immigration" organised by his "Freedom" party and held on 26 December 2009 in Sevastopol. Here's the video - the "March" was picketed by counter-demonstrators and there were a couple of skirmishes. Note the Nazi salutes given by the activists of the "Freedom" party, under blue banners. Well, I am not surpirsed actually as the local leader of the party Oleksandr Boltyan likes posing in a Nazi helmet -

Fascism, however, shall indeed not pass.

Why there is no theoretical sociology in Russia

2009-12-19T05:15:00.000-08:00

An interesting article on the sociology in Russia -

Л.Д. Гудков. Почему нет теоретической социологии в России?
// Конференция сообщества профессиональных социологов "Социология в кризисном пространстве страны и мира": Материалы для обсуждения. Москва, 2009. 94 с.

В последние годы среди российских социологов можно услышать странные жалобы на отсутствие у нас теоретической науки, время от времени кто-то задается не менее удивительными вопросами о том, каковы «условия ее возможности» [1], и что следовало бы понимать под общей теорией, связующей все уровни социального знания. На двусмысленность подобных ламентаций или риторических вопрошаний мало кто обращает внимание, еще реже на них следует какая-либо публичная реакция со стороны научного сообщества. Как и отчетные доклады об успехах отечественной науки, они постепенно становятся частью публичных ритуалов. Но я бы советовал отнестись к ним с большей серьезностью, поскольку, при всей своей сомнительности, они могут быть прочитаны как симптоматика скрытого хронического неблагополучия в социальных науках.

Совершенно очевидно, что вплоть до конца 90-х годов такие мысли не приходили кому-либо в голову. Сегодня большая часть исследовательской деятельности в социологии приобрела отчетливый характер рутины, общая социология теряет интерес общества к себе, а заодно и свой авторитет. Неясны или неопределенны не только общественные экспектации в отношении социальных наук, но смутно и разнородно профессиональное самопонимание ученых и преподавателей, поскольку они ориентируются на разные референтные группы, разных социальных партнеров, ожидая от них признания своей деятельности и соответствующей материальной и организационной поддержки. Правильнее было бы сказать, что сегодня в России мы имеем дело с несколькими принципиально отличающимися друг от друга типами организации социальной науки или даже разными типами самого института науки, что отражает одновременное существование социальных структур, нуждающихся в социальном знании разного типа. Это означает, что трансформационные процессы в российском обществе (или точнее ― медленно идущее разложение институциональной системы советского общества) вызывают синхронное функционирование научных коллективов, имеющих разную социальную природу и происхождение, принципиально разные источники и механизмы обеспечения и вознаграждения своей деятельности.

Поэтому вопрос о судьбе «теории» раз за разом повисает в воздухе, не получая ответа.

Подобные проблемы рождаются из двух источников. Во-первых, это видимая популярность массовых опросов в России, идентифицируемых общественностью и властями с «социологией» (ставшей, за редким исключением, к тому же частью политтехнологической работы или пропаганды действующего режима). Она не может не вызывать раздражения и сопротивления у многих представителей академической или университетской фракции этой дисциплины, особенно у тех, кто как-то прикоснулся к миру сложных идей. Уровень интерпретаций, обычный для массовых социологических исследований, мало кого может удовлетворить, кроме самих социологов ― их авторов. Российская социология едва-едва поднимается над общим уровнем массовых предрассудков и коллективных банальностей. И нет ничего удивительного в том, что те кто-то хотел бы заслужить авторитет, стремятся предложить публике свое более глубокое и тонкое понимание реальности, свои определения (конструкции) происходящего. Дело за малым ― за самими интерпретациями.

Второе. Многие из тех, кто говорят об отсутствии теории, хотели бы заниматься чистой «деидеологизированной», наукой, высокой теорией, свободной от любой политической или социальной предвзятости, как от советского прошлого, так и от условного общественно-политического «либерализма». Их отталкивает не столько характер общего потока исследований, сколько специфическая ценностная нагрузка, «ангажированность» исследований, которые велись, как в старых, еще советских академических институтах или университетах, так и в некоторых новых, постсоветских научных организациях, например, в старом ВЦИОМе, сегодня это Левада-центр. К такой ангажированности социологической деятельности эти представители академического сообщества относятся явно негативно. Причем раздражение вызывает именно определенность ценностной позиции, за которой усматривается моральная определенность, принимающая форму интереса к большим социальным проблемам, включая и прошлое родного отечества, а значит, и чувство личной ответственности за свою работу как профессионала [2]. Отношение к задачам обслуживания «лиц, принимающих решений» другое, более спокойное, поскольку дело это привычное, и здесь нужно все лишь «не суетиться под клиентом». Но все равно, многим хотелось бы быть «теоретически чистыми» и от того, и от этого.

Формально неприятие ценностных оснований такой научной деятельности принимает вид критической оценки устаревшего концептуального аппарата или методологических подходов. Отвергая их, нынешние отечественные «постмодернисты», выступающие за пересмотр теоретических, методологических и эпистемологических оснований отечественных (вряд ли ― мировых) социальных наук претендуют на смену образцов исследовательской работы. Поскольку те, кто выдвигают обозначенные претензии, уже не очень молодые преподаватели, понятна их озабоченность своим статусом в академической и университетской среде.

Таким образом, ответы на вопрос о том, почему в России нет теоретической социологии, следует искать и в особенностях институциональной организации науки в стране (в нашем случае: организации исследований и характера преподавания в социальных науках), и в ценностных основаниях знания, и в этике профессионального сообщества, разные части которого по-разному представляют себе культурные вызовы времени и национальные интересы. Главная трудность развития социальных наук в России состоит даже не в существовании внутренних барьеров, препятствующих освоению потенциала современной социологии или политологии, закрытости российских ученых от того, что делалось на Западе в 30-70 годы, а в неразвитости или слабости самого российского общества, не испытывающего нужды в соответствующем социальном знании или интерпретациях происходящего. Скептик сказал бы ― таковы характер и качество этого знания, что им мало интересуются. Такое суждение было бы справедливым, но лишь отчасти, потому что какой-то спрос на интеллектуальную продукцию социальных наук в России все же существует. Весь вопрос ― какой и у кого? Ценностная значимость любого смыслового производства определяется в горизонте соответствующих идеальных ожиданий других людей, на которые явно или неявно отвечает ученый или поэт (что и составляет пространство его внутренней свободы). Поэтому я подчеркиваю: речь идет не о равнодушии, а о дегенерации сферы публичности, то есть об отсутствии таких институтов, как публичные дискуссии или политическое и гражданское участие, а соответственно ― предъявлении спроса на знание или интерпретации происходящего другого качества. Слабость рефлексии отечественных аналитиков по поводу происходящего в стране, в науке, в мире не случайна. Социология, как известно, рождается из «духа общества», а «общество» (Gesellschaft, society) ― это не масса населения, как у нас часто полагается, а особый тип социального образования ― ассоциации, основанной на отношениях взаимной солидарности или совместных интересах ее членов, а значит ― лишенной властного измерения, принудительной интеграции [3].

«Большие проблемы» предполагают специфический аппарат интерпретации язык институциональных систем, длительных массовых процессов, социетальный уровень рассмотрения проблематики изменения и проч. Напротив, сторонники постмодернистской ревизии социологии предпочитают (точнее ― декларируют) методические подходы микросоциологии ― анализ практик, фреймов, зтнометодологические приемы, «качественные методы», позволяющих избегать больших обобщений и теоретических абстракций, тем более, как им кажется, оценок или ценностных суждений, которые они иногда отождествляют ― и не без оснований ― с публицистикой.

Сказать, чтобы в российских социальных науках были заметны хоть какие-то признаки интереса к теоретико-методологической проблематике социального познания, нельзя хотя бы уже потому, что до сих пор не было ни сколько-нибудь значительных обзорных работ, ни серьезных дискуссий, в которых бы анализировались парадигмальные противоречия интерпретации получаемых отечественными социологами данных. Есть заметные расхождения в политико-идеологических установках социологов, но не в технике или характере предметных объяснений, поскольку никаких собственных теоретических или методологических идей у сторонников государственнической науки не возникает, и возникать не может. Для дискуссии о дифференциации теоретических школ и методологических подходов нужны в первую очередь сами эти школы и подходы, производящие оригинальные предметные и эмпирические знания, признаков которых пока не видно. [4]

Никаких принципиальных открытий не видно как со стороны, условно говоря, «СОЦИСа», так и со стороны тех, кто давно выступает с постмодернистскими манифестациями, хотя запоминающиеся работы, безусловно, есть.

Новые методы появляются, как известно, в форме «открытий», то есть описаний ранее неизвестного материала или нового описания известного материала, рассмотренного с «неожиданной» стороны. Открытия предполагают смену ценностной перспективы рассмотрения материала, «новую» конституцию «предмета». Но для этого нужны «убеждения, «образ мыслей» (по-веберовски: Gesinnung), кристаллизацией которых и являются «ценности», а стало быть, и особая заинтересованность в реальности, что не может быть предметом обучения или институциональных конвенций. Сложность заключается в том, что сами теории не являются нейтральными словарями и парадигмами, их использование подчинено логике институционального поведения в науке, с одной стороны, и познавательного (ценностного) интереса, с другой. Соответственно, анализ теоретических средств вынужден принимать во внимание не только то, как согласуются в процессе исследования языки разных научных сфер, предметных регионов («практик»), но как при этом применяются специфические языки описания, чем они отличаются от языков объяснения (генерализованных концептуальных препаратов, чистых конструкций), как последние используются (применительно к эмпирическому материалу, то есть специально уже препарированному, описанному в выделенной перспективе фактическому массиву данных социальных взаимодействий или социального поведения), а также ― каковы сами правила отбора различных самих языков ― теорий, концепций и т.п.

Теоретических дискуссий в российской социологии нет, потому что нет теоретической работы в отечественной социологии (равно как и в других гуманитарных дисциплинах). [5] Более того, следует сказать, что такая работа скорее нежелательна для большинства занятых в этих сферах. [6] То, что сегодня у нас идет под рубрикой «теоретическая социология», является довольно произвольным по отбору материала пересказом чужих слов и идей, в адекватности которого часто стоит сомневаться. Разумеется, среди многих статей на эти темы почти всегда можно найти работы серьезных авторов, как правило, давно занимающихся историей социологии или преподаванием иной гуманитарной дисциплины. Достигнутое наиболее удачно работающими авторами не воспроизводится, не аккумулируется в общих приемах исследовательской работы (будь-то эмпирические разработки или история социальной мысли). Они остаются частными достижениями отдельных ученых или авторов, а это указывает на отсутствие или слабость в наших науках механизмов селекции достижений в практике конкретных разработок, неэффективность системы отбора и признания подобных достижений, а стало быть ― незначимость внутриинституциональных принципов гратификации и оценки продуктивной работы, имманентных для самого института, его внутренней конституции.

А пока что нет никаких признаков учета этого движения к реальности, к пониманию сложности и гетерогенности социокультурной материи социологией (это был бы первый признак собственно теоретической работы), нет самого интереса к реальности. Рассуждения о «необходимости теории» в социологии или шире ― в социальных науках оказываются суррогатами моральных и ценностных самоопределений, попытками привстать на цыпочки, показывая, что мы уже большие, и разыграть спектакль «сцены настоящей науки». Не только нет интереса к собственно теоретической работе или нет соответствующей квалификации у тех, кто претендует на занятия теорией, но нет (и это, пожалуй, самое главное) интеллектуальной среды, которая могла бы воспринимать новые идеи, не говоря уже о том, чтобы их систематически вырабатывать.

Такое положение в отечественной науке не просто не случайно, оно представляет собой особенность ее внутренней организации.

Признаками того, что у нас нет потребности в теории, я считаю отсутствие дискуссий, прежде всего, по расходящимся интерпретациям одних и тех же данных, одних и тех же подходов, описаний, обсуждений корректности использования тех или иных предметов описания и прочее. [7]

Можно спорить о том, стала ли лучше в последние 15-20 лет ситуация в этом плане или хуже, или она вообще не изменилась. Первый вопрос здесь: с чем сравнивать и как оценивать. Если сравнивать ситуацию в социальных науках с советскими временами, то, несомненно, мы должны отмечать явное расширение масштабов исследовательской работы, разнообразие ее тематики, появление новой литературы, повышение методического и технического уровня эмпирических исследований и т.п. Однако я бы отметил и очевидные проявления внутренней деградации, характеризующие состояние дисциплины в последние годы и связанные, на мой взгляд, с утратой чрезвычайно важных ценностных моментов исследовательской работы, изменениями мотивации познавательной деятельности. Поэтому сравнивать нынешнее положение нужно не только с предшествующей фазой, а с уровнем «должного», с тем понимание теоретической работы, которое присутствовало у отцов основателей нынешней отечественной социологии (И.С. Кона [8], Б.А. Грушина, Ю.А. Левады, В.А. Ядова, то есть людьми, реально погруженных в практику исследований), с «идеальным» представлением о теории, пониманием, для чего она нужна, как связана с корректной, серьезной исследовательской работой. [9]

Мне уже приходилось отмечать порочность распространенной практики прямого заимствования понятий или концепций западных социальных наук и их механического приложения к российской реальности. [10] Надо менять характер освоения этого ресурса. Сегодня чаще используются «слова», оказывающиеся всего лишь ярлычками приобщенности к современному состоянию (знаками нормы, интеллектуальной моды на то, что сегодня носят в Европе или в Америке), но за рамками понимания остаются сам генезис этих понятий или их функциональный смысл, драматический характер процедур образования новых теоретических понятий, то, как появляется на свет научная «проблема», какими средствами она фиксируется, в какой концептуальной перспективе разрабатывается, какие возможности открываются с выбором именно такого-то аппарата, а что при этом неизбежно теряется, что может быть компенсировано или дополнено обращением к альтернативному подходу и т.п.

Обсуждение или анализ эффективности понятия можно вести только при условии ясного понимания, в ответ на какую социальную или культурную, интеллектуальную коллизию, исследовательскую задачу, выработано соответствующее понятие или термин, какой у него ценностный или идеологический «бэкграунд», как оно связано с историческими, культурными, групповыми или политическими интересами, каковы его функциональные возможности (генерализационные, модальные, идеографические), его смысловые ресурсы (ассоциативный ряд) и проч. Если бы это имело бы у нас место, то есть началась бы серьезная теоретико-методологическая дискуссия по каким-то вполне содержательным проблемам социального знания, то, я уверен, были бы задействованы не последние по времени публикации, с которыми ознакомились те кто учился или стажировался в зарубежных университетах и вынес оттуда то, что там на тот момент было актуальным, а гораздо более ранние пласты социологической работы, ресурсы основного корпуса позитивного социологического знания (сложившегося в 1930-60-х годах), сегодня остающегося по существу мало известным у нас. Чтобы обсуждать продуктивность научных понятий, необходима история этих понятий, история соответствующих концептуальных разработок, то есть динамика смысловых трансформаций научных понятий на разных фазах работы. Ничего экзотического в таком подходе нет, сошлюсь в качестве примера на соответствующие анализы такого ключевого понятия, как «тоталитаризм», потребовавшие длительных дискуссий в среде историков, социологов и политологов.

Подобных разработок в российской социологии нет. В результате мы в нашей литературе сталкиваемся с массой, по существу, то есть по функции, оценочных понятий, остающихся в предметном смысле фантомами, понятиями с неясным эмпирическим референтом («средний класс», «гражданское» или «сетевое» общество и прочее). Попытки начать «дискуссию о методах» (например: что лучше ― «фреймы» или «практики», качественные или количественные методы, структурный функционализм или постмодернизм) вне контекста отечественных разработок могут быть лишь имитацией профессиональной деятельности.

Апелляция к тому, что сегодня в России называется «теоретическими проблемами социологии», имеет совершенно другой смысл и функциональное назначение, нежели в западной социологии. Там речь идет о рационализации средств и оснований познавательной деятельности. Здесь призывы такого рода связаны с дефицитом средств и оснований профессиональной идентификации (отчасти ― дефицитом специфически академической гратификации), в основе которых также неявно лежат проблемы ценностного самоопределения и мотивации научной работы, выбора объекта исследования и соответствующих средств анализа. Истощенность ценностной сферы, за символы которой идет жестокая конкуренция в образованной среде, смысловая, нравственная и культурная бедность общества, оставшаяся от тоталитаризма, вопрос чрезвычайно чувствительный как для общества в целом, так и для такого зависимого от этих вещей института как наука, прежде всего, социальная наука.

3

Почему, собственно, в России нет запроса на теоретическую работу? Признание важности теоретической работы, значимости теории в социальных или социально-гуманитарных науках складывается, по меньшей мере, из трех источников. Во-первых, теория (генерализующая концепция) дает объяснение целого ряда темных мест в социальной жизни, то есть оказывается не просто средством описания действительности, а принципом ее понимания, объяснения того, что происходит в обществе, в истории, в самом человеке. Это важнейшая функция социального знания, предназначенного для общества, для публичной рефлексии. Социология ― это прежде всего герменевтическая проблема, проблема смысловой интерпретации реальности, включая и осмысление положения человека в мире (или «наделения» реальности смыслом). Социальные науки нужны обществу для его самопонимания.

Подобные широкие схемы интерпретации множества явлений действительности, охватываемой данной схемой, становятся фазами самоконституции общества, если говорить о социальных науках, или фазами самоконституции дисциплин, дающих предметные конструкции целых областей знания, «предметных регионов». Их появление представляет собой концентрированный ответ на ценностные коллизии, существующие в обществе. Познавательный интерес, требующий появления подобных теорий большого класса, мотивирован, как говорил Вебер, «бегущим светом великих культурных проблем». Таковы теории рационализации, современности, модернизации, теории личности и им подобные социетальные или антропологические конструкции, включая идеи культуры, истории и проч.

В зависимости от степени генерализации объяснения теория может играть роль «черного ящика», когда в ее структуре свернуты множество факторов и схем взаимосвязей, процессов, или нормативной смысловой конструкции «социального действия» (института, группы и проч.). Специфика «социологии как науки о действительности» вытекает из ее методологической установки: социология это наука, предмет которой составляют структуры социального взаимодействия, предполагающие, следовательно, акты понимания действующими друг друга. Именно сфера понимаемого является границей социального, а механизмы понимания (ресурсы «культуры») ― тем минимумом дисциплинарной «онтологии», базовых конвенциональных конструкций дисциплинарной реальности, без которых не может обходиться ни одна наука. Другими словами, социология ― это наука, в которой процесс теоретизирования исходит (логически первично) из актов субъективного смыслового полагания. Такая посылка устанавливает принцип элиминации всего, что находится за рамками понимаемого, ― никакой метафизики, никакой априорной реальности. Но отделение значимого от незначимого и важного в каких-то отношениях, интересного для исследователя материала обеспечивается исключительно личностным познавательным интересом ученого, его собственным субъективным отношением к происходящему. Способность «быть заинтересованным», таким образом, сама по себе ― уже характеристика весьма развитой субъективности, возникающей только в условиях интенсивной социальной и культурной дифференциации. В познавательном ценностном интересе трансформированы внутренние личностные коллизии и заботы, моральные, групповые, идеологические, экзистенциальные проблемы. Это вовсе не «естественная» или спонтанно возникающая характеристика личности или общества, каких-то его групп. Готовность «загораться» чем-то, что не связано с непосредственным удовлетворением желания, ― продукт длительного культивирования и самовоспитания, самодисциплинирования, требующего сложной системы институциональных и групповых санкций (в том числе ― длительной религиозной, гражданской, политической, экономической и прочей социализации).

Способность со страстью относиться к действительности, а соответственно, наделять происходящее смыслом и значением, то есть видеть в науке способ обращения с реальностью, вещь столь же индивидуальная (и редкая у нас), как и способность к любви, но именно поэтому она так высоко ценится в европейском обществе и культуре. Новые точки зрения на реальность, новый интерес к ней, потребность в новых объяснениях и понимании материала могут появляться только как ответ на собственные жизненные, личностные или экзистенциальные проблемы исследователя. Такого рода значения образуют ценностные основания дисциплины, подчеркиваю, ― не аксиоматические, а именно ценностные, соединяющие культурные проблемы и познавательные средства и инструменты, то есть то, что составляет внутренний этос автономной науки. Поэтому мотивация познания непосредственно связана с принципами институциональной организации науки. Только там, где есть или где гарантирована автономия науки, независимость ее от внешних регуляций, где выражен субъективный интерес исследователя, возникает внутренняя потребность в понимании и готовность к постижению реальности, выливающаяся в разработку генерализованных средств ее объяснения. Эпигон же ― это всегда имитатор чужой страсти.

Это первая плоскость вопросов о том, как возникает спрос на теоретическое знание.

Второе условие рождения спроса на теоретико-методологический анализ или причина появления новых теорий, ― столкновение парадигм (теорий и подходов), предложенных или разработанных в рамках различных подходов и школ. Подобные коллизии заставляют пересматривать методы и базовые посылки общепринятых систем объяснения, конструкций фактов и принципов оценки их достоверности, надежности, валидности, корректности интерпретаций, требуют анализировать генезис тех или иных теоретико-методологических процедур, характер установления связности, причинности и т.п. функциональных отношений объяснения. Необязательно это должно сопровождаться научными революциями в духе Т. Куна, И. Лакатоса и т.п. Это может быть рутинная методическая работа самоконтроля проделанных объяснений и процедур получения данных, рефлексия относительно применяемых мер, подходов и способов объяснения. Нахождение новых принципов объяснения, снимающих одномерности прежних теоретических конструкций, оказывается в таких ситуациях нормальным решением постоянно возникающих в научной практике вопросов интерпретации, а сам разбор понятийных конструкций, их генезиса или границ генерализации ― реакцией на социальные ожидания различных участников научного процесса. [11]

И, наконец, третья плоскость рассмотрения или третий тип причин обращения к теории, возникающий из второго, ― это само устройство науки как института, в рамках которого постоянно работает репродуктивная подсистема, включающая механизмы «памяти» института и социализации новых членов сообщества, а стало быть, идет непрерывная селекция и отбор значимого и проверенного знания, признанного в качестве бесспорных научных результатов, в качестве «образца» для «исторической упаковки» и примеров для преподавания, для профессионального обучения следующего поколения. По отношению к преподаванию здесь работают механизмы формализации знания, подчиняющиеся принципам объяснения функционирования института. По отношению к «истории» теоретическая и методологическая рефлексия направлена иначе: она ориентируется на выявление скрытых посылок и условий познавательных процедур, латентного знания, общекультурных импликаций в корпус специализированных знаний, перенос социальных ожиданий и требований в научные процедуры и прочее.

Суммируя, я бы сказал, что смысл и назначение теоретического знания заключается в следующем. Общая теория служит не для описания реальности, а для систематизации и упорядочения способов корректного (то есть принятого и одобряемого в академической среде) соединения концептуальных систем (разных «теоретических языков»). Ее назначение ― дать возможность исследовательскому сообществу контролировать, то есть проверять, сами способы, которыми соединяются в единое синтетическое целое ― объясненную «реальность» ― различные его элементы, теоретические понятия, имеющие разное происхождение, разный в методологическом плане генезис. Это нужно, прежде всего, для того, чтобы а) избежать «диалектических мнимостей», когда объясняемое и объясняющее содержат одни и те же компоненты, описывается лишь то, что объясняется средствами описания; б) определить эффективность концептуального синтеза (устойчивость процедур, генерализационный потенциал).

Соответственно, критика результативности объяснения начинается с проверки условий введения понятийных элементов базовой концепции, используемой для описания (отбора таксономических единиц) или объяснения (установления причинно-следственных или функциональных связей и их конструкций). Поскольку и отбор материала, и способ интерпретации заданы не онтологически, то есть какой-то априорной картинкой реальности (в социологическом отношении это означает ― обеспечены интеллектуальными или социальными догмами, предрассудками, жесткими групповыми конвенциями держателей нормы реальности), а мотивированы специфическим ценностным интересом исследователя, его субъективным выбором соответствующих предметных теорий и концепций в качестве средств объяснения, то одной из важнейших задачей теоретической работы всегда оказывается выявление функциональной роли ценностей исследователя и истории формирования понятий ― инструментов описания и объяснения. Речь при этом идет о необходимости различения практических оценок и конститутивной роли ценностей, познавательного, ценностного интереса ученого, отделяющего важное от неважного, незначимого. Иными словами, смысл теоретической ― постоянной, черновой ― работы заключается в контроле условий введения предметной теории и правил ее использования для определенных исследователем задач аналитической работы. В самой теории не содержатся правила ее построения (= ее генезис), а лишь правила (нормы, социальные конвенции) ее использования в качестве либо препарированного и методически контролируемого описания, либо, опять же, методически строгого объяснения (параметров генерализации или установления функциональных связей между элементами рассматриваемых конструкций).

Практическое же назначение теории состоит в «опускании» промежуточных фаз или цепочек рассуждения, исследования, обусловленное задачами методологической проверки корректности рассуждения. Это то свойство, что называется «красотой», или «экономностью» теории или концепции.

Как бы значительны ни были изменения за 20 лет, прошедшие с распада СССР, институциональная организация академической (в том числе ― университетской) науки в нашей стране изменилась несущественно. Расширился диапазон организационных форм исследовательской деятельности, но мейнстрим социальных наук по-прежнему представлен рутинной продукцией академических институтов и ведущих университетов. Главное, что они по-прежнему не обладают институциональной автономией, и такое положение в обозримом будущем вряд ли изменится. Академические институты и университеты подчинены государству, финансируются из бюджета, планы их работы контролируются соответствующими инстанциями, задающими направление и цели научной работы. Как и в советское время, доминирующая мотивация исследований здесь обусловлена интересами тех, кто представляет власть, основное назначение науки ― это обслуживание сегодняшних интересов властей. Поэтому все планы научной работы, общая направленность и характер преподавания заданы ориентацией на тех, кто стоит у власти или представляет ее «интересы», на сформулированные или предполагаемые запросы. Адаптация постановки проблем, приспособление исследовательской работы к видению действительности лицами, располагающими властью, деньгами, административными ресурсами, оказывается более важным фактором, нежели концептуальные ресурсы самой дисциплины. «Этос» государственной сервильности в постсоветской российской социологии определяет институциональные каноны исследовательской работы. Организационные формы научной деятельности в этом плане могут несколько отличаться друг от друга, равно как и сами формулировки задач, но функция и суть их остается примерно той же самой: необходимость обеспечения эффективности государственного управления. Такая «социология» включена в состав информационного обеспечения бюрократии и политтехнологической машины обработки общественного мнения, ее задачи ограничены технологией сбора социальной информации, а использование последней и толкование полученных результатов отдано начальству или тем, кто ему исправно служит. Примечательно, что именно такая форма и проектировалась в середине 1960-х годов советским начальством: допустимы только методика и техника социальных исследований, а интерпретация (=общая социология) должна оставаться за истматом, то есть партийно-идеологическими инстанциями. Но, опять-таки добавлю, этому же преимущественно учат и в лучших российских университетах, а именно: технике обработки и статистического анализа данных. [12]

Производство знания, как и в советское время, ориентировано на практические интересы номенклатурного или заменяющего его руководства, которое выступает и главным оценщиком достоверности знания, его фальсификации, верификации, оправдания и т.п. Собственные научные критерии исследовательской деятельности здесь не работают или выражены очень слабо, внутренние проблемы науки также не важны; имеют значение только внешние, экстранаучные, экстраинституциональные критерии знания и его производства.

Поэтому и сегодня для основной части занятых в социологии, то есть внутри самого института науки, приоритетны главным образом вертикальные связи, включая и вертикальный характер финансирования, сертификации кадров и их подбора, структуры авторитетов, тематики исследований и механизмов академического признания. А это означает, что отсутствуют или малозначимы механизмы внутрикорпоративной организации, внутрикорпоративные оценки деятельности работы ученых, оценки их достижения, соответственно, оценки применяемых инструментов, процедуры проверки адекватности полученных результатов и всего прочего.

В результате ― нет научных дискуссий, обсуждения полученных результатов, нет публичного рецензирования, полемики, нет той принципиальной избыточности информации, которая так необходима для функционирования «нормальной науки». И такое положение оказывается вполне объяснимым и закономерным. Они не нужны, поскольку не возникает проблемы конфликта интерпретаций [13]. обусловленных разными познавательными интересами и средствами объяснения. Раз действует практика вертикального согласования полученных результатов (или ориентация на нее), то внутренних импульсов дискуссии по поводу расходящихся трактовок в такой ситуации практически и не может возникнуть. Проблема интерпретации получает исключительно нормативный характер, поскольку ее характер, направленность и сами стандарты контролируются интересами власти и управления. [14]

Но по тем же причинам и преподаваемая история социальных дисциплин оказывается никак не связанной с историей исследований. [15] Это два разных и не пересекающихся друг с другом потока текстов. В итоге мы имеем дело с сохраняющемся «изоморфизмом» воспроизводства академической серости (бедности научных интерпретаций) и беспринципности научного сообщества, авторитарным режимом и стерильностью академической социологии.

Разумеется, можно найти исключения из этого общего правила, но они будут иметь индивидуальный, а не институциональный характер: импульсы, которые толкают некоторых исследователей заниматься теоретическими вещами, все-таки существуют, однако их положение всегда будет положением маргиналов, вытесненных на периферию общественного внимания и интереса коллег. Или, другими словами, ценности знания и когнитивные конвенции постсоветского российского академического сообщества периферийны для научных организаций этого типа.

Впрочем, такое положение вещей мало кого волнует, поскольку, как я уже говорил, проблема верификации или фальсификации результатов исследования, значимости получаемых объяснений не так важна в существующих институциональных контекстах, как демонстрация знаков «научности», в качестве которых и используются западные имена или термины. Функция такого использования западных имен, западных подходов ― преимущественно демонстративная, идентификационная. Западная социология используется не как «библиотека» исследовательского опыта, а либо как арсенал готовых отмычек для решения стандартных ― по умолчанию ― проблем социальной реальности, либо как кормовые участки для тех, кто занимается «теорией социологии» или «историей социологии». Ссылки на западных ученых в большинстве статей отечественных авторов ― это не нормальная процедура отсылки к уже апробированной кем-то методике или высказанной гипотезе, отсылка к уже проделанной работе, а значок собственной «квалифицированности», символ доступа к ограниченным для многих ресурсам, поскольку цитируются не рабочие тексты, а указываются авторитеты, которые должны подтвердить или сертифицировать «профессиональное» качество соответствующего автора. Повышенная семиотическая значимость этого цитирования, не имеющая отношения к проверке гипотез или полученным достоверным результатам, указывает на церемониальный характер научной деятельности, что ставит под сомнение сам ее смысл.

Главная проблема российских социальных наук заключается в бедности ее ценностных оснований, которая задается институциональными формами ее организации, соответственно, систематическим подбором людей или их принуждением и «обкатыванием». В поле внимания российских социологов оказываются главным образом те аспекты человеческого существования, которые релевантны в каких-то отношениях для задач «управления», интересов государственных структур. Самостоятельного интереса к различным сторонам человеческой жизни, особенно тем, которые представляют собой сложные формы поддержания самоидентичности или интимных отношений с окружающим миром, у российских социологов нет. Отсюда вытекает и вульгарность или примитивность социологических представлений о российском обществе, порожденных органической зависимостью социальных наук от власти и глубинными ориентациями на нее, а не на «общество». Именно эта ограниченность, стерильность ценностных представлений и бросается в глаза в сравнении с характером познавательного интереса, а значит и научной этикой, в социальных науках европейских стран или Америки, считающихся (явно по недоразумению) образцами для российских исследователей. Имитация чужих, но авторитетных приемов и идей, то есть склонность к эпигонскому заимствованию знаков «признанного», оказывается компенсацией за неспособность понимания своей реальности. Демонстрация чужих флажков позволяет закрыть глаза на историю страны, ее нынешнее состояние, мораль, массовую культуру, интеллектуальные и человеческие особенности ее «элиты». Или может быть точнее: действующая интеллектуальная (научная) организация «производителей идей» в нашем «обществе-государстве» предполагает ― в качестве условия функционирования и консолидации научного сообщества ― слепоту и неспособность к пониманию своего национального и исторического прошлого, своеобразия своего «культурного» пространства, позволяя тем самым ее членам быть «свободным» от чувства ответственности за него.

Настроения среднего поколения российских социологов, выступающих с идеями постмодернистской ревизии социологии, интересны не собственно своим теоретическим «радикализмом», или «новационностью», а своей «симптоматичностью», «избирательным родством» с массовыми представлениями, образующими базу коллективной идентичности. Теоретической оригинальности в предлагаемых сегодня социологами подходах или концепциях в действительности как раз и нет (иначе сама демонстрация заимствований была бы не так важна). Не будучи способным справиться с напряжениями, вызванными перспективами трансформации тоталитарного социума, необходимостью собственных усилий и веры, российское общество реагирует на текущие процессы вялым раздражением и цинизмом, характерным для людей, которых долгое время донимали моральными прописями: «оставьте нас в покое». Оно предпочитает дисквалифицировать сами источники внутреннего морального или ценностного «иного», чем сделать такие же шаги, какие предприняли общества других стран. (Я, например, не могу представить себе в России появление книги, подобной давней работе А. и М. Митчерлих. [16]) Такова реакция астенического поколения, приходящего вслед за поколением «хронической мобилизации», поколения детей советских «идеологических погромщиков» и их жертв. Собственное бессилие оборачивается стойким негативизмом к любому акту сознательного и ценностно выраженного отношения к реальности, в первую очередь ― к необходимости аналитического понимания источников насилия и принуждения, будь то в прошлом или в настоящем страны.

Таким образом, дело не в смене поколений [17] и не в акциях или манифестациях постмодернистов, а в проблеме ценностей исследователя в нашей науке, в механизмах самостерилизации ученых или исследователей. Здесь мы сталкиваемся с теми же явлениями или процессами, что уже зафиксированы нами в других сферах общественной жизни, а именно: устойчивые механизмы примитивизации социальных отношений, ценностной девальвации. Это не раз описанные в работах Левада-Центра стратегии пассивной адаптации населения, снижения уровня запросов, «понижающий трансформатор» человеческих отношений, массовый цинизм и показная религиозность, ригоризм и репрессивность в моральных оценках. Именно эти проявления, казалось бы, должны стать предметом теоретической работы социологов, явно оказавшихся перед необычными проявлениями человеческой природы ― массовой жестокостью и нечувствительностью к государственно организованному и диффузному насилия культурной инволюции, демодернизации. Но пока нет никаких признаков подобного движения к «реальности».

Возможности развития у российской социологии есть, но связаны они с перспективами ее кооперации с другими гуманитарными дисциплинами, возможностями взаимообмена методами (концепциями) и материалом. Для меня признаками изменения ситуации в социологии было бы именно обращение социологов к материалу символических форм, оказывающихся предметом рационализации гуманитарных наук. Бедность своих антропологических конструкций российская социология могла бы компенсировать вторичным анализом того, что репрезентируют история, современные искусство и литература, кино. Эти сферы оказываются гораздо более чувствительными к изменениям смысловых структур, моральных взаимоотношений в обществе, меняющих системы социальных связей. Однако работать с этим материалом сегодня невозможно, поскольку принятые в отечественной социологии понятийные средства не позволяют это делать. [18]
Для собственно же социологической работы все равно приходится подобный материал переинтерпретировать, то есть в литературных формах (в средствах литературного конструирования) увидеть нормы или проекции социальных взаимодействий и образований, социальных морфем, выступающих якобы как чисто эстетические конструкции. То же самое требуется проделать и по отношению к истории или экономике. Здесь проблемы сложной мотивации экономического взаимодействия, доверия, солидарности, механизмы депривации, институционализации правил согласования смысла действия, контроля, гратификации, веры и проч. самым решительным образом требуют социологической интерпретации в категориях сложных форм социального действия. Нынешние подходы, скажем, в духе «рационального выбора» или тому подобных моделей страдают от принудительного экономизма, инструментализирующего то, что по существу не является целевым действием.

Российская социология не «видит» в силу разных причин сложные феномены, сложные, «метафорические» по характеру своего синтеза символических и нормативно-ценностных регулятивов формы социального поведения, соединения гетерогенных социальных и институциональных структур и культурных пластов, поскольку они не укладывается в ее сегодняшний расхожий и крайне бедный аппарат. Нет понятий и инструментов для выражения сложных форм поведения. Социальные науки сегодня работают либо с крайне упрошенными формами действия (целерациональными или ценностнорациональными), либо с эвристическими и мутными, не «чистыми» формами действия и взаимодействия, что создает иллюзию значительности или условия для шарлатанства.

Поэтому, если говорить всерьез о перспективах теории социологии, есть несколько крупных задач, оказывающихся особенно важными именно для российской социологии, поскольку социальная гетерогенность здесь на порядок выше, чем в стабилизированных европейских обществах или в США.

1. Разработка теории смыслопорождающего действия (производства, таких действий, в которых смысл, полагаемый действующим, является не только схемой его последующего понимания, но и правилами предполагаемого взаимодействия с партнером). Она может быть реализована как типологическое описание многообразия механизмов смыслогенерации, сложных структур социального действия, синтезирующего более простые регулятивные структуры (понимания того, как это делает сам индивид в форме субъективной инновации или другого действия, соединяющего образцы социальных действий, данных разными институтами или разными пластами культуры). Если эта проблема будет решена как социологическая, то есть будут найдены средства социологического анализа сложных культурных форм в современном обществе (а это значит ― наиболее рафинированных и интимных сфер человеческого существования), то мы получим возможность для анализа уже высокодифференцированных институциональных и неинституциональных структур и форм взаимодействия, их объяснения и развития.

2. Теория сложных (синтетических) форм социального взаимодействия, смыслопорождающих механизмов по существу своему представляет решение проблемы рациональности и ее типов, культурных обоснований синтеза идей и интересов. Рациональность не сводится к вопросам нормативности какой-то одной схемы рационального действия, а представляет собой условия или возможности синтеза идей и интересов, соответственно, механизмов или структур соединения гетерогенности исторической и социальной, социальной и культурной регуляции и ее воспроизводства. Задача заключается в том, чтобы прояснить сами обстоятельства, в которых происходит этот синтез слоев и типов записей культурных значений, интересов и идей, социальных (групповых, институциональных) норм (прагматики) и символического репертуара.

3. Взаимодействие социологии и других дисциплин гуманитарного круга, в первую очередь ― истории. Последняя дает иную плоскость для последующей социологической работы ― генетический аспект социальных явлений и процессов, происхождение нынешних форм социального взаимодействия, без учета и понимания которых невозможны понимание и теоретическое объяснение «причинности» или ее функциональных эквивалентов в системах интерпретации. Сегодня в общую кучу под именем «культурология» сваливаются проблемы, требующие усилия целого ряда наук: здесь и история идей или понятий, концепции визуальности, экспрессивности, теория символического, священного и мирского и проч., а также те вопросы, которыми занята практическая философия ― концепции очевидности, систематического истолкования/рационализации ценностей, зла, теодицеи, смерти и проч.

4. Перспектива развития самой социологии открывается лишь с возможностями использования ресурсов и достижений смежных дисциплин. А для этого необходим не просто аппарат перевода аналитических и концептуальных языков этих наук на языки социологии, а выработка соответствующих аналогов работы внутри самой социологии (аналогичную работу пытался проделать Т. Парсонс, а еще ранее ― М. Вебер; в меньшем объеме соответствующие усилия предпринимали и другие основатели социологии, и не потому, что им хотелось разработать генеральную теорию социологии, а потому что этого требовала сама практика эмпирической работы).

Такая работа предполагает расширение представлений о типах действия, природе символов, типах антропологии, формах консолидации и более сложных, в смысле более противоречивых, процессах, чем это имеем место сейчас.

Сегодня развитие социологии блокируется ее государственно-академическим статусом. Дело во внутренних механизмах саморегуляции исследователей, парализующих автономное развитие дисциплины, отражение в теоретических задачах тех проблем, которыми озабочено общество. Дефицит теоретических средств объяснения заставляет молодых ученых обращаться к ресурсам западной социологии, которая, в свою очередь, оказывается все больше и больше в ситуации утраты к ней общественного интереса, поскольку ресурсы этой социологии заканчиваются. Она постепенно превращается в академическую резервацию, зону интеллектуального застоя и консерватизма. Напротив, именно в России, как и в других странах догоняющего развития, там, где барьеры на пути модернизации ведут к появлению обходных, параллельных или возвратных процессов, а значит, возникают совершенно новые социальные образования (шунты, заболачивание, тупики человеческого развития и т.п.), там возможности для теоретической работы социолога предельно благоприятны и широки.

Примечания

1 См., например, программу XVI международного симпозиума "Пути России. Современное интеллектуальное пространство: школы, направления, поколения", Московской высшей школой социальных и экономических наук (Москва, 23-24 января 2009 г.).
2 Принцип «свободы от ценностей» обычно понимается самым плоским образом: как позицию «ценностной нейтральности» ученого, то есть как воздержание от оценок, что якобы гарантирует объективность познания. Это заблуждение, распространенное благодаря американским учебникам, радикально расходится с пониманием самого М. Вебера. Вебер проводил различие между «оценками» или практическими оценочными суждениями (Werturteilen, praktischen Bewertungen) и теоретической процедурой «отнесения к ценности» (Wertbeziehung), значение которой он осознал благодаря работам Г. Риккерта. Теоретический интерес является важнейшей составной частью образования рабочих понятий исследователя, поскольку задает основания для отбора материала, различения значимого и незначимого. Ценностные идеи не только указывают выделяемые содержательные обстоятельства, подлежащие описанию и анализу, но и указывают направление поиска каузального или иного объяснения. «Трансцендентальной предпосылкой всякой науки о культуре является не то, что мы определенную, или вообще какую-либо «культуру» находим ценной, а то, что мы ― культурные люди, одарены способностью и волей сознательно занимать позицию по отношению к миру и наделять его смыслом» (Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Wissen schaftslehre. Tübingen, 1968, S. 180). «Отсутствие убеждения» и научная «объективность» не имеют между собой ничего общего» (с. 157). К занятиям чистой теорией (или в его языке ― «методологией») Вебер относился резко отрицательно, называя их «методологической чумой». Подробнее о принципах веберовской методологии см.: Schelting A. v. Мах Webers Wissenschaftslehre. Das logische Problem der historischen Kulturerkenntnis: Die Grenze der Soziologie des Wissens. Tübingen, 1934; Tenbruck F.H. Das Werk Max Weber // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie, Opladen, 1975, Jg.27, H.4, S. 663-699; Гудков Л.Д. Метафора и рациональность как проблема социальной эпистемологии. М.: Русина, 1994, с. 69-135.
3 См., например, значение идеи «общества» для социологии Г. Зимеля: Schräder-Kleber К. Der Begriff der Gesellschaft als regulative Idee. Zur transzendentalen Begründung der Soziologie bei Georg Simmel // Soziale Welt, Göttingen, 1968, Jg. 19, H. 2, S. 97-118.
4 Первым проявлением потребности в прояснении парадигмальных коллизий был бы рост интереса к философии науки, важность которой для теоретической работы в социологии невозможно переоценить, поскольку только философия в состоянии поставить вопросы смысла и границ познания. Но в России по многим причинам не может быть оригинальной философии, связанной с теорией социального знания.
5 Редкие исключения лишь подтверждают общие заключения.
6 Я не собираюсь давать обзор различных «направлений и школ» в отечественной социологии, и не столько потому, что это дело самостоятельной работы, сколько потому, что их реально нет. Есть по-разному работающие исследователи или даже отдельные группы ученых, есть центры, практикующие какой-то один набор методических приемов в описании ограниченного круга предметных тем. Но они не образуют воспроизводящихся направлений в науке и тем более ― не тянут на статус оригинальной школы или хотя заимствованной парадигмы в науке. В практике исследований, как и в целом в российской социологии, господствует безнадежная эклектика и приземленность в понимании собранного или анализируемого материала. Недавний III-й ВСК лишь подтвердил подобное умозаключение. Если посмотреть на то, что подается под названием «теоретической социологии» то мы увидим, что на 9/10 эти пухлые сборники представляют собой ридер-дайжесты, содержащие, без какой-либо аналитической интерпретации или разбора, фрагменты переводов работ западных авторов, никак не связанных с проблематикой актуальных исследований российского социума. Предназначены они студентам или молодым преподавателям в качестве иллюстративного материала или цитатников в рамках соответствующих университетских курсов.
7 Единственным исключением можно считать исследования общественного мнения, в частности, проблемы изучения электорального поведения, где ангажированность участников весьма высока, а поле расхождений в интерпретациях (несмотря на значительное сходство получаемых данных разными центрами или, напротив, как раз именно поэтому).
8 Эта тема прозвучала в недавнем очень интересном интервью И.С. Кона с Л. Борусяк: http://www.роlit.ru/analytics/2009/01/20/kon.html
9 При всей ограниченности условий и возможностей для социологической работы в советское время, ее внутренний смысл для некоторых из тех, кого мы сегодня относим к поколению отцов-основателей, был в полной мере определен стремление к личностной эмансипации, к утверждению собственной свободы, личностного достоинства, которые непосредственно связано с качеством и широтой познавательной деятельности. Соответственно, сама социологическая работа (при условии интеллектуальной порядочности) неизбежно окрашивалась в тона сопротивления тупому и репрессивному окружению. Понять тоталитарный социум означало (хотя бы в перспективе, в модусе отдаленной возможности) изменить существующее общество. Это та ценностная или этическая составляющая, которой начисто лишены молодые эпигоны постмодернизма и присутствие которой у людей старшего поколения так раздражает их.
10 Гудков Л. О положении социальных наук в России // Новое литературное обозрение. 2007, № 1 (77), с. 314-339; Он же. О ценностных основаниях и внутренних ориентирах социальных наук // Пути России: проблемы социального познания. М., Интерцентр, 2006, с. 26-38; Он же. Неклассические задачи социологии: «культура» и мораль посттоталитарного общества // Пути России, культура ― общество ― человек Материалы Международного симпозиума (25-26 января 2008 года). М., Логос, 2008, с. 19-38.
11 В принципе здесь возможно два направления теоретической работы: первое ― разработка единого дисциплинарного языка описания и объяснения, «общая теория» (какой ее видел, например, Т. Парсонс или Н. Луман), а второе, прямо противоположное направление работы ― методологический и генетический анализ практики эмпирической работы, изучение того, как в ходе черновой эмпирической работы происходит использование языка разных теорий, разных концепций, часто принадлежащих разным предметным регионам, разных пластов научной культуры.
12 Разумеется, эти задачи могут быть дополнены преподаванием разного рода курсов, обеспечивающих студента ресурсами профессиональной квалификации ― знанием маркетинговых технологий, пиара, теорий организаций и менеджмента и прочего, всего, что сегодня требуют управляемый рынок и суверенная демократия.
13 Как говорил один из политтехнологов, приписанных к президентской администрации, «нам не нужны ваши интерпретации, нам нужны данные, а интерпретировать мы сами будем».
14 Лучшим примером здесь являются разногласия по поводу наличия и размеров «среднего класса» в России. Никем не осознается, что когда в отечественную практику, в отечественное преподавание, в отечественные исследования переносится западный материал, западные подходы, западные идеи, то этот материал вырывается из контекста их возникновения и разработки. Подходы или концепции привносятся сюда как нечто, совершенно готовое, чужое, абстрактно-отвлеченное, или напротив, использование западных понятий и терминов тянет за собой латентный и плохо учитываемый пласт оценочных значений. Тем самым при работе с ними, при отождествлении понятий и реальности в наших обстоятельствах возникает эффект ложного опознания, последствиями которого становятся неадекватное применение понятия.
15 Этим объясняется, в частности, и принципиальный для отечественной организации науки разрыв между практикой преподаванием и исследовательской работой. Разработка теорий связана преимущественно с историческим характером преподнесения материала западных концепций в учебных курсах (в европейских или американских университетах эти сферы более или менее соединены в одно целое). Поэтому даже вполне адекватные и серьезные аналитические работы по изложению концепций того или иного западного автора представляют собой не более чем пересказ его идей, данных вне учета проблемной ситуации, в которой они возникли.
16 Mitscherlich, A., Mitcherlich, M. Die Unfähigkeit zu trauern. München: Piper Verlag. 1995. 1-ое издание появилось в 1967. К настоящему времени книга переиздавалась в Германии более 25 раз.
17 В строгом смысле слова, смена поколений не меняет институциональную структуру отечественной науки.
18 Видимо отсюда же проистекает популярность научных суррогатов или интерес к промежуточным или внедисциплинарным формам интерпретации, к эссеистике в духе Ж. Батая, Ж. Делеза и других французских постмодернистских интеллектуалов. Их многословие, нестрогость, неопределенность мысли, живописность, частые двусмысленности, вызывающие вполне оправданное нарекание и раздражение позитивистски настроенных ученых, не отменяет функциональной значимости их работы. Они внимательны к внутренним движениям человеческого сознания, они тоньше чувствуют смысловую и социальную диалектику негативных сторон модернизации или становящегося современным общества. Они пытаются нащупать то, что не поддается терминологическому закреплению, то, для чего нет в общепринятых концепциях понятийных средств описания и объяснения, а именно: текстуру сложных смысловых отношений и конструкций.

Library updated (21 vols)

2009-12-17T11:59:00.000-08:00

Have just updated my library with the following e-books -

1. Shelley Baranowski, The Sanctity of Rural Life: Nobility, Protestantism, and Nazism in Weimar Prussia (Oxford and New York: Oxford University Press, 1995).
2. John Arch Getty, Oleg V. Naumov, The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939 (New Haven: Yale University Press, 1999).
3. A. James Gregor, Marxism, Fascism, and Totalitarianism: Chapters in the Intellectual History of Radicalism (Stanford: Stanford University Press, 2009).
4. Roger Griffin, Robert Mallett and John Tortorice (eds), The Sacred in Twentieth-Century Politics. Essays in Honour of Professor Stanley G. Payne (Houndmills and New York: Palgrave Macmillan, 2008).
5. Eric Hobsbawm, The Age of Revolution, 1789-1848 (New York: Vintage books, 1996 [1962]).
6. Eric Hobsbawm, The Age of Empire, 1875-1914 (New York: Pantheon Books, 1987).
7. David L. Hoffmann (ed.), Stalinism: The Essential Readings (Malden: Blackwell, 2003).
8. Gordon J. Horwitz, Ghettostadt: Łódź and the Making of a Nazi City (Cambridge: The Belknap Press of Harvard University Press, 2008).
9. Walter Laqueur, The Dream that Failed: Reflections on the Soviet Union (Oxford and New York: Oxford University Press, 1994).
10. Thomas M. Lekan, Imagining the Nation in Nature: Landscape Preservation and German Identity, 1885-1945 (Cambridge: Harvard University Press, 2004).
11. Gregory M. Luebbert, Liberalism, Fascism, or Social Democracy: Social Classes and the Political Origins of Regimes in Interwar Europe (New York: Oxford University Press, 1991).
12. Dietrich Orlow, The Lure of Fascism in Western Europe: German Nazis, Dutch and French Fascists, 1933-1939 (Basingstoke: Palgrave MacMillan, 2009).
13. Christopher Rickey, Revolutionary Saints: Heidegger, National Socialism, and Antinomian Politics (University Park: Pennsylvania State University Press, 2002).
14. Chad Ross, Naked Germany: Health, Race and the Nation (Oxford and New York: Berg, 2005).
15. Henry Rousso (ed.), Stalinism and Nazism: History and Memory Compared (Lincoln: University of Nebraska Press, 2004).
16. Joshua Rubenstein, Vladimir P. Naumov (eds), Stalin's Secret Pogrom: The Postwar Inquisition of the Jewish Anti-Fascist Committee (New Haven: Yale University Press in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 2001).
17. Lewis H. Siegelbaum, Andrei Sokolov (eds), Stalinism as a Way of Life: A Narrative in Documents (New Haven: Yale University Press, 2000).
18. Hans D. Sluga, Heidegger's Crisis: Philosophy and Politics in Nazi Germany (Cambridge: Harvard University Press, 1993).
19. Robert Wohl, The Generation of 1914 (Cambridge: Harvard University Press, 1979).
20. Richard Wolin, The Seduction of Unreason: The Intellectual Romance with Fascism: From Nietzsche to Postmodernism (Princeton: Princeton University Press, 2004).
21. Oliver Zimmer, Nationalism in Europe, 1890-1940 (Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan, 2003).

Apoliteic music (comment 1)

2009-12-08T06:21:00.001-08:00

I have received many responses to my recent article on apoliteic music. Due to time constraints (unfortunately, time is not cyclic for me!), I could/can not answer all the responses, but I would like to comment on some of them here, in my blog. The first comment is on Kevin's response.

Hello Anton,
I just finished reading your article "Apoliteic Music" and found it quite interesting. Especially the topic of Apoliteic and its relation to Jünger and Evola. Although I'm not convinced many (perhaps only a handful really) understand Ernst Jünger in the neofolk/industrial movement, despite his name dropping.

You are absolutely right. I asked a few artists who participated the Der Waldgänger compilation, and they told me that they had not read Jünger's Der Waldgang. I am sure, however, that some of the bands (or at least some of their members) did read this work: e.g. Von Thronstahl and Lady Morphia, while other artists might have read some other Jünger piece(s). As for genuine understanding of Jünger: well, let us think who is Jünger for an average apoliteic artist. He is a German nationalist, a Warrior, and a writer who glorified Aristocratic Values and criticised the decadence of the modern world. For some artists this short profile is sufficient, and since Jünger is an icon in specific "highbrow" circles, it is "trendy" and "cool" to refer to him. However, in the terms of the musical scene, the apoliteic message does not suffer much from such a sketchiness: only a true gourmet can distinguish between allegedly similar wines, and these people are rare.

I would almost contend that the "non political" answers to right wing allegations you mention with for example Folkstorm have more to do with being not able to provide appropriate answers or using fascist imagery for "shock value" and purely aesthetic purposes.

There are two issues: (1) reaction to the challenges of modernity and (2) employment of fascist imagery for aesthetic purposes. Since the first issue is dealt with in your article (on which I will comment later), I will consider only the second issue now.
Saying that fascist imagery is presented just for "aesthetic purposes" is a common excuse within the apoliteic Neo-Folk/Martial Industrial scene. I would not take it at face value.

In the late 1970s and early 1980s fascist imagery was rather popular among certain British bands and artists: Sex Pistols, Siouxsie Sioux, Throbbing Gristle, Joy Division and some others. It was time of "high Thatcherism" and left-wing cultural rebellion against the bourgeois society. Sex Pistols wore t-shirts with swastikas and at the same time sang "God save the Queen, and her fascist regime". That was what I call the "spit in the face of bourgeois society". The case of apoliteic music is totally different. There is not just imagery but the message articulated through music, lyrics, interviews, band names, album and song titles, cover art, style of dress, live performances. Back in the times of "high Thatcherism" fascist symbols were shocking and often "pointed cultural strikes", but now we have a scene with its own values, icons, and norms. It is important to stress that apoliteic bands and artists are explicitly perceived as (metapolitical) fascists by their numerous fans too: see, for example, such Last.fm groups like Neofolk Against Tolerance, Intolerance, White Europe, Corneliu Codreanu, and Honour, Heritage and European Pride!.

Finally, why should we isolate "aesthetic purposes" from fascism? Were not modernist buildings, massive marches, fims, etc. built, arranged and shot in the interwar period for genuine aesthetic reasons? As Roger Griffin argues,

[Italian and German fascist parties] became the protagonists and animators of a vast programme of cultural production, the most conspicuous of which took the form of ‘spectacular’ or ‘aesthetic’ displays of revolutionary energies (Roger Griffin, A Fascist Century: Essays by Roger Griffin. Ed. by Matthew Feldman (Houndmills and New York: Palgrave Macmillan, 2008), p. 192.).

The issue of the "aesthetic" use of fascist imagery surely deserves further discussion. However, the argument that the employment of fascist imagery by specific Neo-Folk/Martial Industrial acts pursues an "aesthetic" aim and therefore has nothing to do with fascism is misleading: both Italian Fascists and German Nazis were committed to the aestheticisation of social life.

Apoliteic music

2009-12-02T03:31:00.000-08:00

The December 2009 issue of Patterns of Prejudice features my article on apoliteic, or 'metapolitical fascist', music -

Anton Shekhovtsov, ‘Apoliteic music: Neo-Folk, Martial Industrial and “metapolitical fascism”’, Patterns of Prejudice, Volume 43, Issue 5 (December 2009), pp. 431-457.

Abstract

Shekhovtsov suggests that there are two types of radical right-wing music that are cultural reflections of the two different political strategies that fascism was forced to adopt in the 'hostile' conditions of the post-war period. While White Noise music is explicitly designed to inspire racially or politically motivated violence and is seen as part and parcel of the revolutionary ultra-nationalist subculture, he suggests that 'metapolitical fascism' has its own cultural reflection in the domain of sound, namely, apoliteic music. This is a type of music whose ideological message contains obvious or veiled references to the core elements of fascism but is simultaneously detached from any practical attempts to realize these elements through political activity. Apoliteic music neither promotes outright violence nor is publicly related to the activities of radical right-wing political organizations or parties. Nor can it be seen as a means of direct recruitment to any political tendency. Shekhovtsov's article focuses on this type of music, and the thesis is tested by examining bands and artists that work in such musical genres as Neo-Folk and Martial Industrial, whose roots lie in cultural revolutionary and national folk traditions.

The fully reference-linked version in PDF can be found here (subscription required), or you can read the article here.

Is Aleksandr Dugin a Traditionalist?

2009-11-17T01:16:00.000-08:00

Mark Sedgwick, author of the important book Against the Modern World: Traditionalism and the Secret Intellectual History of the Twentieth Century (Oxford and New York: Oxford University Press, 2004) has been very kind to comment on the article 'Is Aleksandr Dugin a Traditionalist?"Neo-Eurasianism" and Perennial Philosophy', writen by Andreas Umland and me, and published by The Russian Review in October 2009.

Sedgwick's comments have indeed been highly anticipated, not least because Andreas and I somewhat disagreed with his conception of Traditionalism. Here I would like to briefly discuss specific issues that may clarify our points.

Certainly, the most important issue is how one defines 'Traditionalism', or 'Integral Traditionalism'. If we assume that the term should be defined ideal-typically, it must have both inclusive and exclusive qualities that distinguish the concept in question from others. However, as 'Traditionalism' itself is an over-extended term that has variety of meanings, I think it is most efficient to focus on exclusive rather than inclusive qualities. (Inclusive qualities are helpfully suggested by the etymology.) Yet here we encounter a really stiff problem: what exactly can be the foundation of ideal-typical "extraction"?

Mark Sedgwick writes:

If by "Integral Traditionalism" one means "Guénonian Traditionalism," then Dugin is clearly not a Traditionalist, and neither are many other people who consider or considered themselves Traditionalists, probably including Schuon. If by "Traditionalism" one means a whole school of thought, in which are found disagreements and developments, then Dugin clearly has an important relationship to Traditionalism, as well as to other schools of thought.

'Traditionalism' is doubtlessly a school of thought, but it is hardly possible to continuously extend the term 'Traditionalism' with various qualities which characterise thinkers who can be allegedly considered as 'members' of such a school. If we do this, the term will finally turn out to imply everything. Our point is that we should 'fall back' to the original 'Traditionalists' (René Guénon and Ananda Coomaraswamy), whose works were the source of the above-mentioned school of thought, and try to define 'Traditionalism' in accordance with their doctrines. Taking their works as a starting point does not imply bringing forward 'Guénonian Traditionalism' or 'Coomaraswamic Traditionalism'. Rather, it is an attempt to focus on the exclusive qualities of the school of thought and 'save' the term from losing its heuristic and communicative values.

While the doctrines of both Dugin and Evola do feature certain elements of 'Traditionalism', they should be first and foremost considered as varieties of fascist Weltanschauung. 'Traditionalist' themes are not central to them and are just adjoining components. They are exploited by Dugin and Evola only to strengthen their own fascist doctrines. Calling them 'Traditionalists' is like calling Nazism a 'Pagan movement'.

With regard to modernity, one might argue that Dugin is simply being more honest than Guénon in recognizing publicly that Traditionalism is not actually traditional--that it is a product of modernity, and in a sense a form of post-modernism.

Can't argue with that - both Guénonism and Duginism are products of modernity. I am not sure about 'post-modernism' though. Post-modernists use to deprive 'things' of their meanings, while Guénonism and Duginism are attempts at merging meanings into new constructs.

Mark Sedgwick also argues that Dugin does not use the term 'Integral Traditionalism' (we prefer this term to simple 'Traditionalism'). Well, this is not quite true. Dugin used the term 'Integral Traditionalism' in his essay 'Counterinitiation' (1998), where he presented his 'critical notes on some aspects of René Guénon's doctrine'; Conservative Revolution (1994); Philosophy of Politics (2004). Revealingly, in his broadcast dedicated to Julius Evola, Dugin directly linked Evola to 'Integral Traditionalism'.

But anyway, 'Integral Traditionalism' is widely used in the Internet and is usually synonymous with 'Traditionalism' (see Wiki, for example). The real problem is that 'Traditionalism' - despite the impressive and important work of Mark Sedgwick - is still largely under-researched. We clearly need more studies and wider academic discussion.

Online Ukrainian libraries

2009-11-13T01:48:00.001-08:00

For those of you who are interested in Ukraine, I would suggest several online libraries that feature both Ukrainian books and academic works on Ukrainian history, politics, society, religion, etc.

- Litera - Electronic Library (books in PDF and DJVU)
- Malorussian People's Historical Library (books in DJVU and PDF)
- Izbornyk (books in HTML)
- Library of the Institute of History of Ukraine (books in PDF)
- Electronic Library of Ukrainian Literature of the University of Toronto (books in PDF and HTML)

As some of the books are available in DJVU, you may need to download and install necessary plugins or software.

Although the libraries feature books in different languages, their interface is in Ukrainian or Russian for the most part. I assume this should not be a problem.

By the way, here is the archive of The Ukrainain Weekly. All the issues (1933-today) are available in PDF.

Today Your Love, Tomorrow the World

2009-10-17T03:27:00.000-07:00

Wikipedia says that the US punk band (and I would say the best US punk band) Ramones' eponymous album (1976) featured presumably the first references to Nazi themes in punk music. Significantly, these very first references were 'tongue-in-cheek'. One song from the Ramones album is of particular interest to me -

Today Your Love, Tomorrow the World

I'm a shock trooper in a stupor, yes I am
I'm a Nazi schatze, y'know I fight for fatherland
Little German boy
Being pushed around
Little German boy
In a German town
Today your love, tomorrow the world!

Originally, however, the song was titled "I'm a Nazi, Baby" and it started with "I'm a Nazi baby, a Nazi, yes I am". The Ramones' producer insisted the lyrics were changed, but the band turned back to the original lines on live versions of this song (check the 1977 CBGB video). The Ramones' vocalist, the late Joey Ramone, was Jewish, y'know.

The song was covered many times by other bands, most notably Metallica, although there exist even more unusual versions of the song (check, for example, the amateur piano version). Quite recently "Today Your Love, Tomorrow the World" was covered by the US band Cult of Youth, and I consider their version most interesting. The thing is that the Cult of Youth is a "metapolitical fascist" band, so when they play the Ramones' song they actually deprive it of any irony.

If you enlarge the image of this Cult of Youth guy, you will see an element of the tattoo on his left hand. This is a Star of Chaos. Although this symbol originates from Michael Moorcock's fantasy books, it was actually popularised through role-playing games, especially the Warhammer 40K series. It is also interesting that the Star of Chaos is now widely used among the European New Right (who can be considered "metapolitical fascists"), see for example Troy Southgate's Tradition & Revolution forum or Aleksandr Dugin's International Eurasian Movement's web-site.

Sacred Modernities: Rethinking Modernity in a Post-Secular Age

2009-10-10T12:40:00.000-07:00

In September I took part in a really amazing conference organised by Tom Crook (Oxford Brookes University) and Matthew Feldman (University of Northampton) -

Sacred Modernities: Rethinking Modernity in a Post-Secular Age

I think that the topic of the conference, as well as the conference papers themselves, is revealingly indicative of the European academia's endeavours to understand humanity's prospects of spiritual (or "spiritual") development in a world where such terms as "spirituality" and "sacredness" have acquired so many meanings that it is no longer possible to be sure whether a person you are speaking to (in the same language!) agrees on meanings of the words you choose. Hence, the "modernities".

And, yes, the European academia, although there were scholars from the US and Australia. It's the Europeanised world, and the conference was Eurocentric. I don't see any trouble with that really. The call for papers was available for everyone after all.

My paper was on the modern Ukrainian nation that was born during the Orange revolution -

The Feast of Disobedience: Orange Gifts and the Sacred Birth of a Modern Ukrainian Nation

I tried to put aside my "political science expertise", if any, and focus on the ritualistic nature of the Ukrainian "revolution", its development outside the protest activities. The whole conference was recorded by the Academic Service unit of the Backdoor Broadcasting Company that specialises in web-casting academic conferences, symposia, public lectures, workshops and seminars in order to further the dissemination of academic research. So, all the podcasts of the conference papers are freely available through their web-site. Here's a direct link to my paper. I guess it is my only paper in which I did not actually use the word "fascism"! A nice departure, yeah. (Not permanent, of course.)